ИВАН СОЛОНЕВИЧ

ДИКТАТУРА ИМПОТЕНТОВ

Социализм
Его пророчества
И их реализация

Часть I.

Буэнос Айрес

1949

Оглавление
1. Предварительный обзор (сразу ниже оглавления)
2. Общий обзор
3. О себе самом
4. Неожиданность
5. Кое-что о России
6. Пророчества реакции
7. Волки, шкуры и факты
8. Волки и овцы
9. Восток и запад
10. О пролетариях всех стран
11. Ненастоящий социализм
12. Что есть бюрократия?
13. Оккупационный социализм
14. План, курица и выеденное яйцо
15. Сапожный план
16. Рождение бюрократа
17. Родословная русского бюрократа
18. Химически чистый бюрократ
19. Жизнь без домкома
20. Отражения приличного вида мужчины
21. Гибель селедки

1. Предварительный обзор

История Европы за последние полвека, вероятно, станет материалом для новой легенды об изгнании из рая. До 1914 года был рай. Фиговые листки не распределялись по карточкам и не служили для прикрытия срамных мыслей. Земля растила масло, пиво, икру, колбасу и прочее. Золото было не нужно: люди предпочитали получать кредитки, они легче и портативнее. Социалистические тигры разгуливали по капиталистическим детским садам — и только облизывались. Эллины и иудеи могли ехать в Эллады или Палестины без виз и без Иргун Цво Леуми. Никто никого не резал.

Европейские Адамы и Евы своим раем были не очень довольны. Впрочем, библейских не вполне устраивал и библейский рай: чего-то им все-таки не хватало. Автор первого — еще не печатного — гносеологического труда предложил библейскому Адаму и Еве свою первую теорию познания добра и зла. Он, вероятно, оперировал “самыми современными научными данными”. Адам и Ева эту теорию съели. Уровень их понимательных способностей от этого не поднялся никак. Но все остальные уровни упали катастрофически.

Что-то в этом роде произошло и с Европой. В раю, который здесь свирепствовал до 1914 года, чего-то все-таки не хватало. Из философских джунглей вынырнули новые авторы и предложили новые теории добра и зла — но в условиях цивилизации и индустриализации — в десятках и сотнях вариантов. Европа съела их всех. От Фурье и Сен-Симона до Маркса и Сартра. Уровень понимательных способностей Европы от этого не поднялся никак. Но все остальные уровни упали катастрофически.

Современное состояние САСШ, по-видимому, очень близко к райскому блаженству Европы до 1914 года. Есть масло и колбаса, нет погони за золотом — люди верят даже и кредиткам — никто никого не режет и чего-то все-таки не хватает. САСШ в 1947 году, как и Европа до 1914 года, живут не философией, а традицией. Традиции в Европе и в САСШ совпадают не вполне. Европейские можно было бы объединить в формуле “за веру, царя и отечество” — в немецком варианте — fuer Gott, Koenig und Vaterland. В САСШ была “декларация независимости”, по своему тону не очень отличавшаяся от веры, царя и отечества. На выборах в конгресс, состоявшихся 5 ноября 1946 года из 91 миллиона американцев, обладавших правом голоса, голосовало только 34 миллиона. Остальные пятьдесят семь миллионов, по-видимому, считали, что труд на прогулку к урне и обратно никак не оплатится результатами политической активности этих пятидесяти семи миллионов. В Европе такой процент абсентеизма невозможен вовсе.

Мы могли бы сказать, что Европа политически культурнее САСШ. Но мы могли бы сказать и другое: из всей суммы политической культурности Европы не вышло ровным счетом ничего путного: войны внешние и гражданские, голод промышленный и хлебный, ненависть всех против всех, разрушенные и умирающие города и, где-то, под поверхностью “сожженной земли”, назревание новых войн, новой резни и нового голода. Мы можем сказать, что м-р Натти Бумпо — “Кожаный Чулок” Фенимора Купера — и законный наследник м-р Сэм Додсвортс — в Америке, были менее культурны, чем Карл Маркс и его законные наследники в Европе. Но мы можем также утверждать, что мировоззрение Бумпо и Додсвортса при всей его “примитивности” было мировоззрением разумным и человечным. И что философия Маркса и его наследников есть философия бессмысленная и бесчеловечная. Сейчас, мне кажется, это достаточно очевидно. Остаются менее очевидными целые ряды фактов, которые привели в победе социализма, голода, философии и ненависти — к войне всех против всех.

Первая теория познания добра и зла к нам в оригинале не дошла. Мы можем предположить, что она казалась достаточно убедительной. Мы обязаны предположить, что она была обдуманно недобросовестной. Трудно, конечно, язык тысячелетней религиозной символики перевести на жаргон политической практики сегодняшнего дня. Лет почти двести тому назад ряд людей, морально и умственно неполноценных, предложили нам “диктатуру разума” — ratio. — Теория этой диктатуры казалась убедительной. На практике — рационалистическая философия привела к резне и голоду. Единственное истинно рациональное применение теории рационализма было достигнуто в рационировании хлеба и картошки. Так ratio привел к рационам.

Люди, которые нам всем предложили эти философии — морально стояли на грани уголовщины и умственно на пороге сумасшедшего дома — иногда, впрочем, переступая и грани и пороги. Их многочисленное потомство, унаследовавшее их моральные и умственные качества, заполнило собой кафедры философии и истории, захватило печать и радио, оглушило среднего человека Европы пропагандой ненависти и злобы. Эта пропаганда казалась убедительной. На практике она привела к потере рая девятисотых годов, рая, достигнутого вековыми усилиями европейских Бумпо и Додсвортсов — “средних людей”, не питавшихся опиумом науки.

Усилия философских поколений были, прежде всего, усилиями недобросовестными. Под этикеткой “науки” нам преподнесли то, что никогда никакой наукой не было и не является наукой и сейчас. Наше сознание наполнили рядом иллюзорных представлений. Наши души наполнили ненавистью. Наш язык засорили словами, которые в большинстве случаев не означают ровным счетом ничего, и во всех случаях означают по меньшей мере фальсификацию. Всякий философ норовит свергнуть всякую религию и всякую традицию и на их место поставить свою Истину с большой буквы, единственную научно обоснованную, единственную, во имя которой можно и должно ненавидеть и резать ближних своих. Вот: ненавистью и резней мы и занимаемся десятки лет подряд.

Европа лежит в грязи, в крови, в гное и в ненависти. Автор этой книги лично, на собственной шкуре, пережил 17 лет советской социалистической философии, семь лет германской национал-социалистической философии и, в промежутках, имел возможность наслаждаться некоторыми иными вариантами некоторых иных теорий познания добра и зла. Эта книга, прежде всего, старается быть добросовестной. Ее содержание и ее выводы диктуются личным и кровавым опытом по меньшей мере двух революций, двух войн, десятков арестов, тремя смертными приговорами и тридцатью годами голода и страха. Никакой собственной философии эта книга не имеет. Но некоторые основные термины для нее необходимо установить.

Десятки тысяч ученейших мужей века сего разрабатывают россыпи гуманитарных наук, переполненные фальшивыми кредитками. Сотни тысяч томов наполнены словами, терминами и понятиями, которые или обозначают разные вещи или не обозначают ничего. Эта книга говорит о социализме, философии, революции и всяких других вещах в том же роде. И я хочу, прежде всего, точно установить: о чем же собственно идет речь? Ибо, если мы будем говорить о демократии и забудем сказать о том, что если мы назовем демократией и строй САСШ и строй СССР, то слово “демократия” совершенно очевидно не будет обозначать решительно ничего. Почти также решительно ничего сейчас не обозначает слово “социализм”. Термин “фашизм” превратился в ругательство. Довольно очевидно, что “революция в технике” и революция в России обозначают совершенно разные вещи.

Поэтому я начну с определения: что именно Я понимаю под теми терминами, которые будут применяться в этой книге. М-р Блюм, товарищ Сталин или д-р Шумахер могут эти же термины понимать иначе — это их дело. Так, совершенно ясно, что под термином “социализм” эти люди понимают во всяком случае не совсем совпадающие вещи. Под термином

с о ц и а л и з м

я понимаю учение, требующее обобществления средств производства и как принцип и как цель, — то есть учение, принципиально требующее ликвидации частной собственности. С этой точки зрения “национализация железных дорог” может быть социализмом, но может и не быть социализмом. Она может диктоваться “принципом”, и тогда она будет только одним из звеньев в общей цепи раскулачивания человечества, и она может диктоваться техническими соображениями — и тогда она будет просто одним из вариантов хозяйственной техники.

М-р Эттли, а с ним и английская рабочая партия, будут, вероятно, искренне огорчены, если им докажут, что их хозяйственная политика — в иных условиях и с иными предпосылками — просто-напросто повторяет хозяйственную политику Николая Второго. М-р Эттли “национализировал” Английский Банк — русский всегда был государственным. М-р Эттли “национализирует” железные дороги — Николай Второй “скупал их в казну”. Переход английских железных дорог в руки английского правительства считается “революцией”. Переход русских железных дорог в руки русского правительства считался “реакцией”. М-р Эттли хлопочет о бесплатном среднем и высшем образовании — при Николае Втором в России оно было почти полностью бесплатно, а перед самой революцией был проведен закон о полной бесплатности — при чем не только обучения, но и жизни во время обучения. Мой отец окончил учительскую семинарию за казенный счет — в этот казенный счет входило все содержание и питание учащихся. Я за все время своего обучения в университете внес только плату за вступление — 25 рублей. М-р Эттли привержен к УНО. Напомню, что первый проект Лиги Наций был предложен Александром Первым, проект гаагского трибунала — Николаем Вторым. Царская Россия имела крупную казенную — то есть национализированную промышленность, десятилетиями поддерживала такие социалистические формы сельского хозяйства, как общинное землевладение, имела наиболее крупное в мире кооперативное движение — и русская “общественность” так же жаловалась на “царскую бюрократию”, как английская — на лейбористскую. Еврейские революционные организации — Бунд в Царской России и Иргун Цво Леуми в социалистическом commonwealth равно охотились за русскими и за английскими городовыми и подсылали бомбы и русским реакционным министрам и английским революционным.

Следовательно: если м-р Эттли есть социалист, то следует назвать социалистом и Николая Второго. Николая Второго никто до сих пор социалистом не называл. Или, если Николай Второй есть “реакция”, то “реакция” есть и м-р Эттли. Предшественники м-ра Этли называли реакционером Николая Второго, а наследник Николая Второго по самодержавному трону в России называет реакцией м-ра Эттли. Крайняя буржуазная партия Франции называет себя радикально-социалистической партией, а правительство Абдул Гамида до сих пор никто не догадался назвать истинно социалистическим правительством: ему в Турции принадлежала вся земля и все, что на этой земле находилось. Может быть, именно поэтому между реакционным правительством Абдул Гамида и революционным правительством Иосифа Сталина просвещенный наблюдатель мог бы установить полное тождество политических методов.

Социализм есть принципиальное отрицание частной собственности (и семьи — тоже). Почта не есть социализм, и Всемирный Почтовый Союз не является никаким “интернационалом”. М-р Эттли, национализировав телеграфные провода, никакого социалистического подвига не совершил. Я не знаю, что он будет совершать дальше, но на данный момент правительство рабочей партии проводит программу хозяйственно-технических реформ, которые могут стать социализмом, но которые сейчас еще не социализм. Пока это есть вопрос техники. Социализм есть вопрос принципа.

Р е в о л ю ц и е й

я называю вооруженный социальный переворот (“захват власти”), имеющий в виду установление нового общественного строя и нового правящего слоя. Именно такими были: французская революция 1789 года, русская 1917 и почти такой же была германская 1933 года. Следовательно, ни Оливер Кромвель, ни Георг Вашингтон не были никакими революционерами. В Англии и в Америке были народные восстания, направленные на защиту старыхправ, старых вольностей и старых традиций. Революция рождается из философии: французская — из Руссо, русская — из Маркса, германская — из Гегеля. Восстание рождают народные массы. Так называемые “реформы Петра Великого” в России были революцией а пугачевское движение, направленное против этих реформ, было восстанием. Основную и решающую часть реформы Петра составляло введение в России крепостного права и рождение нового правящего слоя — рабовладельческого. Основные лозунги Пугачева сводились к борьбе с рабством во имя “старых вольностей”.

П а р т и е й

я называю группу людей, объединенную общностью политической программы. Таким образом: ни виги, ни тори, ни республиканцы, ни демократы, ни консерваторы, ни либералы — в этом смысле слова партиями не являются, ибо никаких политических программ у них не было, и нет. Рабочая партия м-ра Эттли является первой попыткой европеизации Англии: превращения отсталого британского острова в политически передовую европейскую страну. До м-ра Эттли англосаксонские страны имели беспартийную, или внепартийную систему управления страной. Ни одна “партия” не имела ни своей программы, ни тем более своей философии. В Европе каждая партия содержит своих философов и каждый философ норовит пристроиться на содержание в своей партии. В Германском парламенте веймарской эпохи заседало около четырех десятков партий, вооруженных четырьмя десятками программ и четырьмя десятками философий. Это как-то не могло не кончиться. Кончилось это довольно плохо.

Р е а к ц и е й

я называю такое историческое движение, которое приводит к уменьшению хлеба, свободы и безопасности. В России реформы Петра Великого были также реакционны, как революция Ленина: хлеба, свободы и безопасности стало меньше, чем было и до реформы и до революции. Реакция не может быть противопоставлена революции — ибо революция всегда реакционна, а реакция всегда действует революционными методами: вооруженным насилием меньшинства нации над ее большинством. Гитлер был реакцией по сравнению с Вильгельмом Вторым, и Россия Петербургской Империи была реакцией по сравнению с Московским Царством.

Ф и л о с о ф и е й

я называю то, чему обучают на философских факультетах: школьную, “цензовую” философию, попытки построить “цельное” и “стройное” мировоззрение, заменить им религию и традицию и дать нам, профанам и плебсу, новые рецепты устройства нашей профанской и плебейской жизни. Поэтому — философией будут и Платон, и Конт, и Кант, и Гегель. И философами не будут: ни Эмерсон, ни Достоевский. “Мышление” превращается в “философию” только тогда, когда оно переходит порог человеческой скромности и общечеловеческого здравого смысла. Гегель является, конечно, величайшим философом мировой истории: он утверждал, что он — и только он один, обладает “абсолютным знанием”. В результате этого “абсолютного знания” сейчас в Берлине, вместо гегелевского истинно прусского “мирового духа” сидит славянский и советский маршал Соколовский. Другие философии носили несколько менее абсолютный характер и привели к несколько менее очевидным последствиям. Но — тоже привели.

О том, что сейчас в Европе можно назвать

д е м о к р а т и е й

я не имею никакого представления. Если маршал Тито и генерал де Голь, римский Папа и товарищ Сталин, м-р Эттли и камрад Торез все называют себя демократами, то ясно, что термин демократия не обозначает в Европе никакого определенного явления. “Демократический строй” имеет определенный смысл в САСШ и в Англии, теряет его во Франции и не имеет никакого смысла в остальной Европе. Стоя на точке зрения фактического опыта, можно было бы сказать, что демократический государственный строй легко и автоматически удается во всех англосаксонских странах. И так же автоматически и легко проваливается во всех остальных. В России, Германии, Австрии, Польше, Италии, Испании, Португалии — из демократического строя не вышло ничего. Франция шатается между терроризмом, бонапартизмом, де-голизмом, коммунизмом, переживает четвертую республику и не известно, сможет ли еще пережить и пятую. Демократизм формы правления не имеет почти никакого отношения к демократизму жизни: юридически самодержавная Россия имела, по-видимому, самый демократический в мире уклад жизни (прошу принять во внимание, что автор этой книги является крестьянином по рождению). Английский демократический строй — до м-ра Эттли, имел, по-видимому, наиболее аристократический жизненный уклад. Китай богдыханов знал только один социальный ценз — образовательный.

Можно верить в то, что после неудачных опытов десяти веков, Европа сумеет стать демократической в течение десяти лет. Но этому можно и не верить. В чисто терминологическом отношении социализм имеет все-таки некоторые преимущества перед демократией: социалистами называют себя все-таки не все. Демократами — решительно все. Абиссинский негус, вероятно, тоже принадлежит к числу самых демократических правителей мира... Можно верить и в демократизм Хайле Селассие. Но — можно и не верить. В книге, претендующей на некоторую степень по меньшей мере добросовестности, — без термина демократия лучше вовсе обойтись. Или, если и применять, то с прилагательным: американская, сталинская, абиссинская и прочая — тогда, по крайней мере, будет ясно, о чем именно идет речь.

Приблизительно те же соображения можно высказать и по поводу

м о н а р х и и.

Существуют или существовали монархии наследственные и монархии выборные. Существует абиссинская монархия и существует английская. Английская монархия является социалистической, американская республика является капиталистической. Довольно очевидно, что термин “монархия”, взятый без прилагательного, говорит еще меньше, чем термин “демократия”.

Эта книга касается генезиса социализма, и, в частности, генезиса русского социализма. Монархия в России существовала почти одиннадцать веков. С ней боролся и ее ликвидировал социализм. И вместо ограниченной, наследственной и капиталистической монархии установил неограниченную, ненаследственную и социалистическую — не столько английского, сколько абиссинского типа. Приблизительно тем же кончились социальные революции во Франции, в Италии и в Германии. Испания нашла франкистский компромисс: вождь во главе монархии.

В этой книге я говорю почти исключительно о русской монархии. Но и она — в течение одиннадцати веков, не была неизменной, а в течение последних двухсот лет пережила ряд революционных мутаций. Если в XIX веке престол замещался по праву наследования, то в XVIII нормальным путем восшествия на престол было убийство своего предшественника. Монархия XIX века была незаконченной попыткой восстановить традицию Московской Руси, монархия XVIII — была попыткой установить в России польский государственный строй: диктатуру дворянства под вывеской монархов, которые назначались правящим слоем и им же отправлялись на тот свет. Монархия старой Москвы была демократической, в стиле Англии начала XX века, монархия XVIII века была рабовладельческой вывеской над диктатурой класса. Монархия XIX века была технически чисто бюрократической, а социально опиралась на народные низы — или, по крайней мере, старалась опираться. С той точки зрения, которую я постараюсь доказать ниже — Петр Первый и Екатерина Вторая, которых история назвала Великими, были вывесками над эпохами самой страшной реакции в русской истории. А Николай Первый, “Палкин” по толстовскому эпитету, был просто работником русской эволюции— как и его наследники.

В силу всего этого, русская общественная мысль выработала две точки зрения на русскую монархию — несовместимые никак. Одну сформулировал Вл. Соловьев: “диктатура совести”, — это приблизительно соответствует тысячелетней религиозно-социальной традиции русского крестьянства. Другая была средактирована в формулу “кровавый царизм”.

Таким образом, термин русской монархии можно понимать — как диктатуру совести, как диктатуру реакции или как вывеску диктатуры совести над диктатурой реакции. В своей истории русская монархия прошла все три этапа. И была раздавлена в борьбе между реакцией и революцией.

+ + +

Я боюсь, что эта книга потребует от читателя некоего самоотвержения. Придется отвергнуть целый ряд привычных мыслей, мыслей, ставших частью читательского “я”. Очень трудно, например, признать, что Николай Второй был по существу таким же эволюционистом и прогрессистом, каким является м-р Эттли. Или — что я попытаюсь доказать впоследствии — но доказать документально — что средний банкир или сапожник оказывается умнее среднего философа или геополитика. Что современные казни Египетские не свалились на Европу с неба, — как манна небесная философских обещаний, налету превратившаяся в пепел и кирпичи. И, — основное, — что все то, что мы называем гуманитарными науками — есть просто шарлатанство и вздор. Или, в самом лучшем случае, набор разрозненных и произвольно подобранных фактов, не связанных никакими нитями причинности.

В конце прошлого и в начале нынешнего столетия в Европе вырос “научный социализм” — то есть выросла наука о несуществующем в природе явлении. Наука о вымысле. Или, по крайней мере, наука о мечте.

Если Гегель и Маркс есть наука, то Сталин и Гитлер есть истинно научные работники человечества, а НКВД и Гестапо есть истинно научные учреждения. И Сталин и Гитлер не выдумали решительно ничего нового. То, что сейчас практически реализует Сталин, — было подготовлено, сформулировано и даже вычерчено целыми поколениями русских философов. То, что попытался практически реализовать Гитлер — было подготовлено, сформулировано и вычерчено целыми поколениями немецких. Произвола тут нет никакого. Есть изумительное по своей последовательности шествие по путям науки. Или наук. Разных наук.

Если Гегель и Маркс есть наука, то НКВД и Гестапо есть самое современное достижение этой науки. Если философия хоть что-либо понимает в человеческой жизни, то организация этой жизни в Европе вообще, а в России и Германии в частности и в особенности, есть одно из высочайших достижений в области построения жизни на истинно философских началах: так Европа не жила даже и в гуннские времена. Если Гегель и Маркс, Руссо и Конт, Чернышевский и Лавров, Зомбарт и Каутский есть наука, — то пенициллин есть вздор. И — наоборот. Если пенициллин есть наука, то гегели и гегелята есть вздор. Сейчас философски просвещенный европейский наблюдатель по наивно-реалистическому повседневному своему опыту может установить тот совершенно очевидный факт, что никакой пенициллин английской медицины не может компенсировать последствий европейских гегелей, и никакие миллиарды американских Додсвортсов не могут прокормить разоренного гегелевского потомства.

Мы, на предельных скоростях современной техники, мчимся по дорогам, утыканным фальшивыми сигнальными знаками. Тито называют демократом. Сталинский феод называют республикой. Американскую нянюшку и кормилицу называют акулой. Выкуп железных дорог в казну называют социализмом, Николая Второго — реакционером, а м-р Эттли — фашистом. Тоталитарный строй — плодом восточной психологии. Демократический — плодом западных оккупационных зон. Постройка карточных домиков из заведомо фальшивых карт называется “наукой”, — общественной наукой. Проектирование воздушных замков — из тех же фальшивых карт — называлось научным социализмом...

...Замки все-таки были построены. Вот в них-то мы сейчас и сидим: четверть фунта хлеба утром и четверть фунта хлеба вечером. Пять шагов вперед и пять шагов назад. На окнах решетки, запирающие выходы из замка, за окнами — щиты цензур, загораживающих свет Божий. Подвальные этажи заняты застенками. Где-то на вершинах башен сидят гении, планирующие хлеб, свет и расстрелы.

В начало

2. Общий обзор

Не так давно — лет еще сорок тому назад, до победы научного социализма над трудящейся Европой, общественные науки вообще, а философия в частности — объясняли нам прошлое и обещали нам будущее. Объяснения прошлого могли нам нравиться и могли нам не нравиться, но спорить с ними было трудно. Каждый представитель истории и философии, философии истории и истории философии мог, в сущности, дать любое объяснение, и опровергнуть его было также трудно, как и любое другое. “Экономические отношения” Маркса или “Мировой дух” Гегеля, “Типы культуры” Шпенглера или “Жизненный разбег” Бергсона, — “стихия”, “зоны”, “империализм”, и даже случайность — все шло для стройки философских систем, объяснявших нам прошлое. Как во всем этом было разобраться? Всякий читатель имел полную, истинно демократическую свободу: поверить в то, что ему нравится, и отбросить то, что ему не нравится.

Сейчас мы потеряли и эту свободу. На основе объяснений прошлого философия давала нам предсказания будущего. Это будущее уже настало. Оно нам может нравиться и может не нравиться, но отбросить его мы не имеем никакой возможности: оно стало нашим настоящим, фактом нашей сегодняшней жизни. Выбора у нас нет. Полвека тому назад мы могли рыться в картотеках научных предсказаний и извлекать самые симпатичные. И вовсе не смотреть на самые несимпатичные. Сейчас это кончено. С совершенно потрясающей степенью точности реализовались пророчества людей, наиболее несимпатичных: реакционеров. Профанов. Людей совершенно необразованных философски. Людей, погрязших в поповских суевериях. Ретроградов и мракобесов, как их называли у нас, в России, в первой стране, вступившей на пути научно намалеванные в работах русских общественных наук, и антинаучно предсказанные в “Бесах” Достоевского. Мы, русские, прошли почти все бесовские пути. Почти все.

В этой книге я привожу целую коллекцию научных предсказаний. Они документально бесспорны. Сегодняшний день бесспорен фактически. Никакая базарная гадалка не имела возможности дать меньший процент удачных пророчеств, ибо промах больше, чем на 180 градусов, невозможен математически — а вся сумма общественных наук постаралась промахнуться именно на все 180 градусов. Сегодняшний день Европы вообще, и России в частности и в особенности, — это есть день великого провала, безмерно худшего, чем это было во времена гуннских нашествий, — ибо гуннские нашествия пришли извне, а сегодняшний провал пришел изнутри. На Европу никто не нападал — она напала на самое себя. Ее никто не разорял, — она разорила самое себя. Ее никто не расстреливал, — она расстреливает самое себя. Никто ей не навязывал ни гегелевской, ни контовской, ни марксистской философии истории — она это произвела из недр своих. Никто не сажал на ее шею ни Ленина, ни Сталина, ни Муссолини, ни Гитлера — она всех их посадила сама.

Современному положению Европы можно сочувствовать. Но, сидя где-нибудь в Кентукки, можно и не сочувствовать: tu l’a voulu, George Dandin. Однако, даже и сидя в Кентукки, никак нельзя считать себя застрахованным от последствий европейской философии. Политический изоляционизм может и не быть вполне утопическим. Идеологический изоляционизм утопичен вполне. Тот “страшный и умный дух разрушения”, о котором говорит Достоевский в своей “Легенде о Великом Инквизиторе”, заперт в Европе, как в магической бутылке — и он рвется наружу. В нем нет ничего магического. Это есть силы организованных подонков Европы, которые зарвались слишком далеко и отступления которым нет. Им в унисон вибрируют вожделения подонков всего человечества — и эти подонки уже имеют не только свою философскую, но и свою организационную и свою военную точку опоры. Кентуккийский изоляционизм есть утопия. От борьбы с “духом зла” не уйдет никто в мире, ибо этот дух претендует на мировое господство и почти половину пути к этой цели уже прошел: ему помог изоляционизм европейских кентуккийцев, которые в свое время надеялись на то, что русский коммунизм касается только России, что это — чисто локальное явление, что если коммунистический крокодил и попытается съесть, скажем, Италию или Францию — то только в последнюю очередь. Сейчас этот коммунизм завоевывает и САСШ. Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности — это только детская игра. Территории, на которых тренируют и концентрируют свои силы сторонники духа разрушения, находятся вне сферы достижения каких бы то ни было комиссий. Это, с одной стороны, те “вершины человеческой мысли”, которые находятся под охраной “табу” свободы мысли, и, с другой стороны, то подполье индустриальных трущоб, которое сумеет скрыться от любых комиссий и от любых полиций мира. Об одном из обитателей этого подполья О’Генри писал: “доллар в чужом кармане казался ему личным оскорблением”. С “вершин человеческой мысли” доллар в чужом кармане кажется философским оскорблением. На ваш доллар, на ваш коттедж, на вашу свободу, на вашу семью нацеливаются одновременно: и вершины человеческой мысли и подонки человеческой биологии. От этого вас никакие комиссии не изолируют...

+ + +

Около десяти лет тому назад почти на всех европейских языках и на некоторых неевропейских была издана моя книга: “Россия в Концлагере”. Она рассказывала о том, что совершается в царстве победившего социализма — в республике товарища Сталина. Этой книге поверили не все. Даже часть русской эмиграции, бежавшая от победы ею же вскормленного социализма, — нашла в этой книге только полное собрание преувеличений, карикатур и клеветы. С тех пор прошло около десятка лет. Прогнозы, сделанные в этой книге, исполнились все. Десятки людей с тех пор посетивших СССР, предложили миру свои фактические сообщения, не менее “преувеличенные”, чем мои. Сто пятьдесят тысяч польских евреев, в свое время эвакуированных из Польши в СССР и оттуда — через Польшу бегущих, куда глаза глядят — передали через еврейскую газету “Vorwaerts” в Нью-Йорке свои переживания в подвалах воздушного замка, построенного социализмом. Американский капиталистический посол в Москве и австралийский социалистический посол в той же Москве сообщили миру о своих профессионально, служебно сделанных наблюдениях. Десятки репортеров пинкертоновскими своими глазами заглядывали за кулисы банкетов и пропаганды и то, что они там обнаружили — было и страшно и отвратительно. Пять миллионов русских пленных и рабочих отказались вернуться на свою победоносную родину — и были туда посланы насильственно. Многие предпочли самоубийство возвращению домой.

Сейчас все это находится вне всякого сомнения. Торез и Пик, Галлахер и Толлиатти не могут признать всего этого по чисто платным соображениям. Левая часть русской эмиграции отрицает все это бесплатно. Она родила русский коммунизм. И как бы ни был уродлив и кровав ее сифилитический и социалистический потомок — он остается ее потомком.

Русская левая эмиграция сейчас никакой роли не играет, правая, впрочем, тоже. Но она имеет огромное — по настоящему научное значение: именно по ней, по дореволюционным строителям революции, — можно легче всего изучить тот процесс биологического и морального вырождения, который, начинаясь от физиологической импотенции, переходит в атеизм, из атеизма переходит в коммунизм, отбрасывает Бога, следует “духу разрушения” и разрушает все. В том числе и самого себя. Ибо — дух разрушения есть в то же время и дух самоубийства.

До второй мировой войны русская революция могла считаться локальным явлением. Особенно, для людей, забывших жизненный уклад великой французской революции. Сейчас стало ясно: это есть мировое явление, находящее свой резонанс везде, где есть философия и где есть подонки, — а какой-то процент философов и подонков имеет всякая нация в мире. И никто не может считать себя иммунным.

Сейчас Европа разделена на две не совсем равные половины: одна живет под властью духа разрушения, другая под его угрозой. Дух разрушения — это страшный и это умный дух — поскольку борьба с Богом вообще может быть умна. Такой организации, какою этот дух охватил большую часть Европы и стоит перед охватом ее остальной части — мир еще не видел. Дух знает очень точно: что именно и как именно он собирается разрушить. Его противники только очень тускло представляют себе и методы борьбы и причины коммунистических завоеваний. Фактическая сторона тоталитарно-атеистических режимов сейчас стала бесспорной — по крайней мере для людей, обладающих нормальным запасом совести и мозгов. Но причинная связь сегодняшнего положения всей Европы с предшествующими достижениями всей суммы европейского прошлого остается вне всякого общественного внимания.

В своей первой книге я рассказал: что получилось. Теперь, больше десяти лет спустя, пройдя германский опыт, я пытаюсь показать: КАК это получилось. Исторический ход событий трех, до поры до времени, победоносных революций — великой французской, великой русской и великой германской, идет поистине потрясающе параллельным путем. Две великих современных революции я пережил собственным опытом — и исторический опыт французской мне, вероятно, понятнее, чем кому бы то ни было. Может быть, непредубежденному читателю удастся понять и то отвращение, которое я питаю ко всем трем.

В начало

3. О себе самом

Когда вы кому бы то ни было начнете говорить о вашем отвращении к революции, в уме вашего собеседника более или менее непроизвольно возникает образ “контрреволюционера”. Вся наша гуманитарная литература всегда окрашивала всякую революцию в ангельски белоснежный цвет и всякую контрреволюцию в цвета “черной реакции”, к “реакции” всегда приклеивался эпитет “черная”. С моей точки зрения, как я уже говорил, и реакция и революция есть решительно одно и то же.

В уме вашего просвещенного собеседника более или менее автоматически возникает образ капиталиста и эксплуататора, аристократа и привилегированного человека, который пытается идейно защитить содержимое своих карманов или вооруженным путем отобрать его, если оно успело исчезнуть в стихии революции. Никто, кажется, еще не пытался написать историю французской революции с точки зрения именно трудящихся. Эта история была изложена по преимуществу с точки зрения пишущих людей, то есть с профессионально неизбежным преобладанием романа над уголовной хроникой. Я, по своей основной профессии — репортер. И когда я писал в русской дореволюционной печати уголовную хронику петербургских судов — я писал уголовную хронику, а не детективный роман. Всякий же пишущий человек, профессионально подымающийся над уровнем репортера, старается облечь грязь уголовщины в романтические одежды беллетристики. Так, на навозе преступления взращиваются орхидеи вымысла.

Кроме того, профессионально пишущие люди склонны говорить не “я”, а “мы” — утверждая, таким путем, некую безличность, объективность, научность своей беллетристики. В таком стиле говорили и говорят монархи: “Мы, Милостью Божией”... Но у монархов это имеет какой-то смысл: они говорят от имени безличной традиции. Авторы всегда говорят от собственного лица. Можно отдать обобществлению свои доллары, своих детей и даже свою жену, но до обобществления личности мы, кажется, еще не дошли. Может быть — дойдем.

Эта книга есть книга личного опыта. В личном опыте личность автора играет, конечно, какую-то роль. Поэтому я прежде всего хотел бы заранее предупредить некоторые личные подозрения по моему адресу.

Я никогда, ни с какой стороны ни к каким привилегированным классам не принадлежал и не принадлежу: мой отец — крестьянин. Впоследствии, в годы моего детства он стал сельским учителем. Еще впоследствии, в годы моей зрелости, — провинциальным журналистом.

У меня никогда не было никакого текущего счета, никакой недвижимой собственности, а сумма движимой редко превышала ту норму, о которой было сказано: “все мое ношу с собой”. Мое служебное положение в начале революции: репортер. Социальное — рядовой Кексгольмского полка. Среднее образование я одолел самостоятельно, так как работать для заработка пришлось с 16-ти лет. Юридический факультет Петербургского университета я кончил уже после революции. В моей последующей биографии очень значительную роль сыграл тот факт, что в 1914 году, в сравнительно узкой области тяжелой атлетики, я занимал второе место в России. Советской и немецкой тайной полицией я был арестован десять раз, советской полицией три раза был приговорен к смертной казни, — не без достаточных к этому оснований, имел основания опасаться немецкой виселицы, бежал — от советского и от нацистского рая в общей сложности двенадцать раз и на мою жизнь за границей были произведены три покушения. Одно из них — 3 февраля 1938 года, в Софии, окончилось гибелью моей жены и моего секретаря: в квартиру была прислана бомба.

За революционные тридцать лет я перепробовал профессии: кооператора, инструктора спорта, профессионального грузчика, профессионального рыбака, циркового атлета, фоторепортера, варил мыло из дохлого скота и питался морскими улитками. Раза два-три пробовал заниматься так называемой спекуляцией, но из этого ничего не вышло. Сидел в советском концентрационном лагере и попал в германскую ссылку. Голодал много и сильно.

Опытом тридцати лет революционной жизни в социалистическом СССР и в национал-социалистическом Третьем Рейхе может похвастаться не всякий. Если бы меня сейчас спросили, что есть самого характерного во всем этом опыте, я бы ответил: чувство унижения.

Люди пишут о страхе и люди пишут о голоде. Все это более или менее верно. Но, может быть, самое страшное, что несет с собой “дух разрушения”, это чувство непрерывного и всеохватывающего унижения. Чувство человеческого достоинства присуще, может быть, не всем людям земного шара. Те люди, которые становятся винтиками и шестеренками в машине всеобщего унижения, — этого чувства, вероятно, лишены, иначе своей профессии они бы выдержать не смогли. Те люди, которые профессионально занимались уничтожением других — беззащитных и безвинных людей в Соловках или в Бельзене, вероятно, устроены как-то иначе, чем устроены мы, все остальные: иначе они бы сошли с ума.

Люди, конечно, привыкают ко всему — и к страху и к голоду, и к потере человеческого достоинства. Но, думаю, что к последнему привыкнуть труднее всего. Голод испытывали разные люди и в разных условиях. Во время своих полярных экспедиций Фритьоф Нансен голодал сильно, — но этот голод не был унизительным. Голодал Кнут Гамсун — и этот голод был унизительным. Чувство страха и голода миллионы людей испытывали на войне, — но и в страхе и в голоде не было ничего унизительного. В революции счастливо сочетается все: и страх, и голод, и унижение. Иногда люди бывают все-таки сыты, иногда они получают передышку от страха. Что же касается унижения, — то оно пронизывает собою все революционные дни. Вы обязаны стать винтиком в машине революции. Вы обязаны отдать ей: и вас самих, и вашу жену, и ваших детей. Вы обязаны отдать ей ваш труд и даже ваш энтузиазм. А если энтузиазма у вас нет ,— вы обязаны его инсценировать. Вы голодаете — и вас заставляют делать вид, что вы сыты. Вы в страхе за жизнь вашу — и, что хуже, за жизнь вашей жены и ваших детей, — и вас заставляют славить строй, организующий голод и страх. Вас гонят на выборы, и вы обязаны поднимать вашу руку за людей, организующих голод, страх и унижение. Вы больше не человек. Вы только бездушное и бессловесное орудие в руках апостолов духа разрушения. Вы меньше, чем домашнее животное, ибо животное стоит денег, а вы не стоите ни копейки. Вы только удобрение. И именно вами Сталин и Гитлер хотят удобрить огород, на котором будут посеяны семена нового голода, страха и унижения.

По этому всему — в личных переживаниях революционной эпохи есть вещи, о которых писать не хочется. Но о которых писать все-таки нужно. В своих первых книгах я писал очень о многом. О том, как приходилось и воровать, и изворачиваться, и лгать — печатно и непечатно. Все те, кто живым выскочил из тоталитарного рая, — этим занимались. Все. Это есть абсолютная неизбежность. Но и она не кончается у тоталитарно-райских врат. Последствия и Гитлера, и Сталина — то есть и Маркса, и Гегеля еще долго будут свирепствовать в Европе. С самых белоснежных вершин человеческой мысли мы все совершили пресловутый “прыжок из царства необходимости в царство свободы” — разные прыжки в разные царства. И с Монблана философии сиганули в помойную яму сегодняшнего дня: во всеевропейскую Питекантропию...

Совсем недавно, в марте 1947 — (сорок седьмого!) года я очень хотел есть. Не в первый раз и не я один: также хотели есть мой сын, его жена и мой внук. И есть было нечего: очередная посылка от наследников Нэтти Бумпо нам, наследникам Гегеля, где-то застряла по дорогое. Я шатался по перелескам и размышлял о всяческой пище. Вспоминал о тех исполненных черной реакцией годах, когда можно было зайти в любой кабак и заказать там яичницу или что-либо иное столь же реакционное.

Мечты были вполне утопическими. Шагах в ста от меня я вдруг заметил какой-то копошащийся клубок. Мои репортерские глаза заметили огромную хищную птицу, что-то доедающую, а мои футбольные ноги понесли меня к ней. Это было что-то вроде морского орла, и доедал он — без карточек — какого-то кролика. Орел был огромен. Он расправил свои самолетные крылья и встретил меня угрожающим клекотом. Я сгреб основательный сук: дело шло о struggle for life — о пище. Так мы стояли оба: писатель и птица. Я сделал несколько шагов вперед. Птица еще выше подняла свою орлиную голову. Я снял пальто, обернул его вокруг левой руки, как плащ тореадора, и стал наступать. Птица заклекотала еще раз — потом, видимо, признав мое культурное превосходство, — взмахнула крыльями и улетела. На земле оказались задние ноги кролика, остальное птица уже успела съесть. Я эти остатки поднял. Мы их сжарили и съели. Ну, — чем не Питекантропия?

Возвращаясь с птичьими объедками домой, я вспоминал о прогнозах, пророчествах и обещаниях: Конта и Канта, Гегеля и Маркса, Милюкова и Керенского, Ленина и Сталина, Гитлера и Геббельса. Ниже я привожу кое-какие из них. О птичьих объедках никто не сказал ничего: этого ни наука, ни научная политика как-то не предусмотрели. Кое-кто из неученых людей все-таки предвидел. Но даже и птичьи объедки сейчас являются праздником на общем фоне нашей жизни, научно организованной нам всем всей суммой наших социальных наук.

Вся эта сумма сейчас заканчивается (заканчивается ли?) истинно небывалым в истории человечества скандалом. Все ее диагнозы оказались отсебятиной, все ее прогнозы — промахом. Все ее рецепты — уголовным преступлением. Вся эта сумма свергала все десять заповедей. И — когда заповеди благополучно были свергнуты — то из-под их развалин автоматически возник Питекантроп — носитель идеи первозданного, до-синайского коммунизма. Он, конечно, возник и во мне, как во всяком человеке, поставленном в социальные условия Питекантропии. Был момент — о нем я говорил в своей первой книге, когда я готов был на убийство из-за фунта керосина, а я не думаю, чтобы я был врожденно преступным элементом. Были года, когда каждое произнесенное в обществе слово — было ложью. Я собирал окурки на улицах и таскал дрова из чужого леса. В большинстве случаев вопрос шел о жизни и о смерти в буквальном смысле этого слова. Так, как он в свое время шел в каменном веке. С той только разницей, что в каменном веке людей все-таки никто не заставлял лгать.

Люди, которые читали эту книгу в рукописи, делали мне два упрека: в ненависти и в национализме. Говоря по совести — ни одного из этих упреков я принять не могу. Само собою разумеется, что особенных восторгов ни наше нынешнее положение, ни “summa scientiae”, которая к нему привела, у меня не вызывает. Было бы преувеличением утверждать, что расстрельщики Соловков или Бельзена мне особенно симпатичны. Положение в Европе вообще, а в России в особенности, совершенно отвратительно. Есть люди, сознательно паразитирующие на этом положении вещей, есть люди, попавшие в него не по своей вине. Но я не думаю, чтобы новый призыв к новой ненависти мог бы внести успокоение в национализированную совесть и в обобществленные мозги Европы. В числе прочего, Европа переживает своеобразную чехарду: вчерашние жертвы сегодня становятся палачами, для того, чтобы завтра стать жертвами, — это обычная судьба всех революций. На путях этой чехарды никакого разумного выхода не видно. Подавляющее большинство людей, в ней участвующих, оказались жертвами уже в момент своего вступления в сознательную взрослую жизнь: они были обмануты и потом они попали в клещи не ими созданного аппарата насилия. Немецкий га-йот и русский комсомолец воспитаны очень плохо. Но они лично не виноваты ни в чем. Виноваты прошлые поколения. Эти прошлые поколения себя самих уже почти полностью уничтожили. Они, совсем по Интернационалу, “добились освобождения своею собственной рукой”...

Вопрос о национализме несколько более сложен. Я, конечно, русский националист. И даже больше этого: русский монархист. Обе эти идеи нельзя рассматривать в политической плоскости, и поэтому оба эти термина только с очень большим трудом могут быть переведены на любой язык, в том числе и на обычный русский. Русская дореволюционная, — космополитическая и социалистическая интеллигенция применяла их в их западно-европейском смысле, действуя по тому же принципу, по какому товарищ Сталин называет себя демократом. Подтасовка терминов сыграла огромную роль в истории всех революций, а в русской в особенности. Русский “царизм” имеет очень мало общего с европейской монархией: в Европе монархия была ставленницей феодальных верхов, в России — крестьянских низов. В Европе это была опора крупного землевладения, а в России — по формулировке В. Соловьева “диктатура совести”. Сейчас она заменена диктатурой бессовестности.

Русский национализм так же непереводим на общепринятый политический язык, как и русская монархия. Русский национализм есть явление не хозяйственно-политического, а морального характера. Об этом писал Ф. Достоевский. Этой же теме — перед второй мировой войной посвятил целый том швейцарский проф. Шубарт (“Европа и душа Востока”). Русский национализм есть защита известного комплекса, который проф. Шубарт формулирует, как “объединение во имя дружбы” — в противовес римскому “разделяй и властвуй”. Таким образом, сегодняшнее сталинское объединение во имя насилия и ненависти есть вещь так же неприемлемая для русского национализма, как и гитлеровская новая организация Европы.

Сейчас Россия стоит во главе революционного движения всего мира. Москва, которая полвека тому назад считалась отсталым захолустьем, заброшенным куда-то на границу Европы и Азии, сейчас претендует на роль “столицы трудящихся всего мира”. Русская — хотя и коммунистическая организация — охватывает весь мир щупальцами своих братских партий и пятых колонн. “Отсталая, захолустная провинциальная Россия Николая Второго” путем какой-то странной таинственной исторической мутации, какого-то исторического чуда, проскочила на место “самой передовой страны всего мира”. Русская история, кажется, специализировалась на поставке всяческих неожиданностей ее более просвещенным и менее просвещенным соседям. Коммунистические партии европейских и внеевропейских парламентов, целиком подчиненные приказам из Москвы и слепо выполняющие эти приказы, есть, конечно, неожиданность, одна из неожиданностей. Но неожиданность — это только псевдоним незнания, если бы мы знали, то мы могли бы и ожидать.

В начало

4. Неожиданность

Еще Ф. Достоевский горько жаловался на то, что иностранцы никак не могут понять России и русского народа. Эти жалобы мне кажутся несколько наивными: что же требовать от иностранцев, если ни России, ни русского народа не понимала та русская интеллигенция, которая, в частности, служила единственным источником и для всей иностранной информации? Та русская интеллигенция, которая по ее же собственному традиционному выражению “оторвалась от народа”, стала “беспочвенной”, оказалась по другую сторону “пропасти между народом и интеллигенцией”. Та интеллигенция, которая веками “свергала самодержавие царей” для того, чтобы оказаться лицом к лицу с “неожиданностью” товарища Сталина.

Эта книга не претендует ни на какую “научность” — после научностей Гегелей и Марксов термин научность принимает явно скандальный оттенок. Но на некоторую долю здравого смысла эта книга все-таки претендует. С точки зрения простого здравого смысла, в истории НЕТ и НЕ МОЖЕТ БЫТЬ никаких случайностей: здесь все развивается по закону больших чисел. И “неожиданность” существует только для людей, которые не ожидали, ибо не знали. Так, разгром на востоке был для немцев истинной неожиданностью — потому что военного прошлого России они: а) не знали и б) не хотели знать. Коммунистические партии и пятые колонны явились неожиданностью для людей, не знавших политического прошлого России. Давайте исходить из той точки зрения, что все то, что совершилось и совершается в Европе и в России, не есть случайность и не должно было бы быть неожиданностью. Что все это закономерно выросло из прошлого — вся та жуть и все те безобразия, которые творятся и в России и в Европе.

Сейчас Россия стала страной самой классической революции во всей истории человечества. Великая французская революция теперь кажется только детской игрой. Угроза коммунизма нависла надо всем миром — от Берлина до Явы и от Нанкина до Пенсильвании. Война между коммунизмом и всем остальным человечеством неизбежна абсолютно. Возможно, что эта книга не успеет появиться на свет до начала этой войны. В этой войне человечество может наделать точно таких же ошибок, какие наделали Наполеон и Гитлер, и очутиться лицом к лицу с одинаково неприятными неожиданностями. Их лучше бы избежать. Ибо, при мировой победе коммунизма — хотя бы и русского — всем порядочным людям мира — хотя бы и русским, не останется ничего, кроме самоубийства. Непорядочные, вероятно, найдут выход: будут целовать следы копыт гениальнейшего и получат за это паек первой категории. Как сейчас вчерашние немецкие патриоты получают в восточной зоне “сталинские пакеты”, — для немецкого патриотизма это тоже, вероятно, явилось “неожиданностью”. Как видите: русский национализм, говорящий о самоубийстве в случае победы, хотя и красной, но все-таки России, не совсем укладывается в рамки соответственного европейского термина.

Для того, чтобы хоть кое-как понять русское настоящее, нужно хоть кое-как знать русское прошлое. Мы, русская интеллигенция, этого прошлого НЕ ЗНАЛИ. Нас учили профессора. Профессора частью врали сознательно, частью врали бессознательно. Их общая цель повторяла тенденцию петровских реформ начала 18 века: европеизацию России. При Петре философской базой этой европеизации служил Лейбниц, при Екатерине — Вольтер, в начале XIX века — Гегель, в середине — Шеллинг, в конце — Маркс. Образцы, как видите, не были особенно постоянными. Политически же — “европеизация” означала революцию. Русская интеллигенция вообще, а профессура в частности, работала на революцию. ЕСЛИ бы она хоть что-нибудь понимала и в России и в революции — она на революцию работать бы не стала. Но она не понимала ничего: ее сознание было наполнено цитатами немецкой философии. Как показала практика истории — немецкая философия тоже не понимала ничего. Так что, слепой вел глухого, и оба попали в одну и ту же яму, кое-как декорированную “сталинскими пакетами” в Берлине и Москве и CARE пакетами в Мюнхене. Сидя в этой яме, обе профессуры продолжают заниматься все тем же: пережевыванием цитат.

Европейская интеллигенция больна книжностью. Я не проповедоваю неграмотности. Книги нужны человеческой душе, но нельзя питаться только книгами. Человеческой крови нужно железо, но из этого не следует, что надо питаться гвоздями. Мы все больны книжными представлениями о мире, — представлениями, созданными книжными людьми. В этом, кажется, отдают себе отчет в САСШ: м-р Трумэн посылает на Балканы и в прочие места не профессоров и не философов, а банкиров и репортеров: те хоть что-нибудь увидят. Самая толковая книга о России, какая до сего времени попадалась мне на глаза, принадлежит м-ру Буллиту. Самые верные прогнозы будущего делали репортеры, полицейские и деловые люди. В России, кроме того, делали еще и поэты, то есть, почти все, кроме профессоров и философов. Теперь — это очевидно до полной бесспорности. Но представления, созданные профессорами и философами, въелись в нашу психику, как татуировка в кожу или, как рак в печень. И все, что идет вразрез с этими представлениями, вызывает бессознательный внутренний протест. Кажется ересью, реакцией, пропагандой или враньем. Я боюсь, что наиболее резкий внутренний протест вызовут мои утверждения о России и об ее истории. Однако — если отбросить эти утверждения, тогда придется признать принцип случайности в истории: Сталина, рожденного путем непорочного зачатия. И пятые колонны, свалившиеся с неба.

В начало

5. Кое-что о России

Я начну с установления некоторых элементарных фактов, которые можно проверить по любому хронологическому справочнику.

1) Россия является самым старым государственным образованием в Европе. Она — уже, как империя, то есть, как огромное и многонациональное государство, возникла в середине девятого века. С тех пор — ее язык, сознание или даже фразеология изменились очень мало. Полулегендарный князь Олег в начале русской истории собирался “пригвоздить свой щит” на воротах Византии. Московские великие князья 15-17 века претендовали на политическое и религиозное наследие Константинополя. Александр Второй шел восстанавливать “крест на Св. Софии”. П. Милюков во временном правительстве 1917 года требовал “проливов для русского экспорта”. Сейчас товарищ Молотов повторяет программу: Олега, великих князей, Александра Второго и П. Милюкова. За одиннадцать веков изменилось очень мало.

2) Россия имеет самый большой политический опыт в мире. В ней были республики: аристократические, буржуазные и просто разбойные. В ней были монархии выборные, ограниченные, наемные и даже почти неограниченные. К концу 17 века Московская Русь имела двухпалатное представительство, суд присяжных, habeas corpus act и чрезвычайно широкое местное самоуправление. К середине XX века она не имела из всего этого — ничего.

3) На территории России разыгрывались величайшие войны мировой истории и были разгромлены величайшие военные могущества и востока и запада: монгольская империя начала этого тысячелетия, Польша его середины, шведы Карла XII, Франция Наполеона и Германия Гитлера. Параллельно шел разгром Турции султанов. Русская армия (точнее русские вооруженные силы) знавала истинно скандальные поражения. Но, в общем, на протяжении одиннадцати веков она, как была, так и осталась сильнейшей армией мира.

4) Находясь на сквозняке между Европой и Азией, Россия была жертвой бесчисленных нашествий и с востока и с запада, иногда и одновременно: с востока и с запада. Нашествие немцев в XX веке было ничуть не лучше нашествия монголов в начале XIII-го. За семь веков и тут изменилось очень мало. Не намного лучше были нашествия французов и поляков. Монгольские набеги закончились только в конце XVIII века. До этого момента Россия еще платила татарской крымской орде регулярный налог для выкупа русских пленных-рабов.

5) Монгольские орды висели над Россией почти тысячу лет. Их главной военно-политической целью был захват рабов. Турецкая империя, военно-политическая наследница монгольских орд, строила свою экономику, главным образом, на торговле рабами, которых орды захватывали на востоке — Германия Гитлера только повторила военно-хозяйственные предприятия средних веков. Число русских, уведенных, таким образом, в рабство в течение 15-17 века, приблизительно равно всему населению страны в середине этого периода — около пяти миллионов. Русских рабов покупали и Кольбер и Кромвель.

6) Русский народ есть самый упорный из всех выживших народов мира. — Об этом писал деловой человек м-р Буллит. Профессора и философы писали о “мягкой славянской душе”. Все большие войны России носили характер истребительных войн — Vernichtungskrieg выдумана не в Германии, а в России. Великая армия всей Европы под водительством, вероятно, действительно великого полководца Наполеона, была истреблена вся: из шестисот тысяч ушло только около восьми. Монголы были истреблены: их остатки составляли только 1,7% населения империи Николая Второго. Почти то же пережила и армия Гитлера. Шведские армии были истреблены полностью. Армии польской интервенции начала семнадцатого века доходили до Урала и из их состава домой не вернулся никто.

7) Русский народ при Николае Втором был самым бедным народом в Европе. Теперь он стал самым бедным народом в мире. Хозяйственная нищета России не имеет никакого отношения к “царизму” или к “демократии”. Как ни к чему этому не имеет никакого отношения богатство САСШ. НЕдемократическая Германия Вильгельма Второго — при ее 140 человеках на кв. км. была не беднее или не на много беднее демократических САСШ 1910 года. Кроме того, Германия Вильгельма Второго была, конечно, культурнее САСШ. Россия была бедна потому, что ее все время жгли — и с востока и с запада. И потому что все “живые силы страны” были заняты по преимуществу вопросом физической защиты от рабовладельческих войн ханов, султанов, королей, императоров и вождей, — как в десятом веке, так и в двадцатом.

8) Под страшным давлением необходимости в России был органически выработан технически самый совершенный государственный строй. Этот строй не имеет никакого отношения к “культуре”. Франция эпохи г-на Блюма, разумеется, гораздо “культурнее” Рима эпохи сената. Но так же само собой разумеется, что как техническое орудие управления, Римский сенат стоит неизмеримо выше палаты депутатов всех четырех республик, даже и вместе взятых.

9) Русская государственность, как и русский национализм всегда носила космополитический характер. Дружина того же Олега включала в себя варягов, славян, татар и даже евреев. Императорскими министрами были поляки, немцы, татары, армяне и даже греки. Русские династии были варяжскими, славянскими и немецкими. Борис Годунов был татарином. Коммунистический Интернационал таким образом в некоторой степени является законным наследником — и Олега и Императоров.

10) Россия никогда не была “тюрьмой народов”. Ни один народ в России не подвергался такому обращению, какому подвергалась Ирландия времен Кромвеля и времени Гладстона. За очень немногими исключениями — все национальности страны были совершенно равны перед законом. Финляндия от момента ее отвоевания от Швеции и до 1917 года оставалась в сущности республикой. Балтийские бароны оставались балтийскими баронами. Полудикое население окраин охранялось самым заботливым образом. На кавказской нефти делали свои миллиона не русские капиталисты, а кавказские туземцы — Лианозовы и Манташевы.

Если бы все это было иначе, то Россия не выдержала бы ни одного серьезного удара извне.
Она подверглась бы распаду изнутри, — что ей и предсказывала германская философия,
сконструировавшая теорию “колосса на глиняных ногах” или перезрелого апельсина,
готового распасться на дольки.
Теорию глиняных ног я лично застал в Берлине 1938 года.
На этой теории был построен философски вполне обоснованный восточный поход Гитлера.
Практические уроки предшествующих походов ничему не научили: ни философию, ни вождей.

+ + +

Со всех этих — не совсем обычных точек зрения, русская революция принимает некоторую закономерность: самая современная философия западной Европы скрестилась с технически самой совершенной традицией управления России. Болезни России скрестились с болезнями запада. Основной внутренней болезнью России были всегда гипертрофия государственной власти, национальной дисциплины и всяких вещей в таком роде. Она понизила инстинкт борьбы за личную свободу во имя борьбы за государственно-национальную: она создала вооруженное дворянское сословие, которое при Петре Первом — то есть после разгрома основных врагов России — монголов и Польши, захватило власть в свои руки, ликвидировало почти на сто лет монархию — заменив ее призрачным самодержавием случайных императриц, не имевших никакой власти, установило крепостное право, родило беспочвенную книжную, философствующую интеллигенцию, которая и привела к спариванию идеи социализма — чисто европейской идеи — с чисто русской традицией концентрации всех сил в центре государственного аппарата страны. Традиция управления ста шестьюдесятью народами Российской Империи — довольно простым путем привела к технике Третьего Интернационала. Так из противуестественного брака европейской философии с русской традицией и родился страшный и кровавый ублюдок НКВД.

В Европе развитие пошло несколько иными путями и из несколько иных источников. Социализм, как и туберкулез, может родиться: от нездоровой наследственности, от нездоровых условий жизни, от плохого питания. Он может иметь различные индивидуальные формы: легочный, костный, суставной, глазной и прочее. Но во всех случаях в его основе будет лежать все та же коховская палочка.

Самое трагическое во всей этой истории заключается, может быть, вот в чем: параллельно с нарастанием социализма в России — нарастали и предупреждения против него. Наши самые крупные поэты, как Пушкин, Лермонтов, Волошин и Блок, наши самые крупные учёные, как Менделеев и Павлов, наши самые крупные мыслители, как В. Соловьев, Герцен и Розанов, делали в этом отношении то же самое, что делало русское охранное отделение: пытались остановить гадаринское стадо русской интеллигенции от убийства и от самоубийства. Пророчества всех этих людей поразительны по своей точности — ниже я их привожу почти все. Значит —были люди, которые видели.

Я привожу и пророчества русской профессуры (а также и немецкой и французской). Над этими профессорскими пророчествами, зримо и ощутимо витает великий дух кретинизма. Это сейчас очевидно до полной бесспорности. Как очевидны: и нынешнее положение Европы и предшествующие деяния ее сегодняшних властителей и владык, — и интеллектуальных и огнестрельных.

В начало

6. Пророчества реакции

На путь последовательного, “научного” социализма Россия вступила первой в истории мира. Та русская интеллигенция, остатки и наследники которой в своем большинстве сейчас находятся в эмиграции, по понятным причинам не может сознаться в том, что эту социалистическую революцию подготовила именно она. Что все, что сегодня практически проводит товарищ Сталин, было заранее спланировано властителями дум русской интеллигенции, — и единая партия, и единый вождь, и коллективизация деревни, и диктатура тайной полиции. Но когда мы переходим к вопросу о русской интеллигенции и ее вине в том, что ныне делается в России и ИЗ России, мы снова вступаем в обычную для всех общественных наук путаницу терминов.

История русской общественной мысли делится на две — очень неравные части. В первой части работали люди первого сорта. Их читали все, но их не слушал никто. Второю частью безраздельно заведовали литераторы второго сорта. Их читали мало, но им повиновались все. Достоевский и Толстой, Пушкин и Блок, Тургенев и Лесков были, конечно, людьми первого сорта. Но политически они были — или считались — реакционерами. Еще в большей степени это же относится к представителям русской науки. “Периодическая система элементов” Д.Менделеева кое-что говорила и уму и сердцу каждого русского интеллигента. Но политические убеждения Менделеева не интересовали никого: они были “реакционными”. Точно также никого не интересовали и политические убеждения И. Павлова. Русское интеллигентское стадо было целиком захвачено “Бесами” и никакие предупреждения автора этих “Бесов” не помогали ничему. Это стадо так и покончило свою бездарную и безмозглую жизнь: бросилось в омут революции. Но “Бесы” пока что остались живы.

Мы, русские, вступили первыми на истинно бесовский путь. Может быть, мы первыми и сойдем — окончательно и навсегда. По крайней мере, те из нас, кто уцелеет до этого времени. Может быть — наш конкретный, наглядный, вопиюще очевидный пример, послужит некоторым предупреждением и тем “революционным интеллигентам”, которые — в иных странах одержимы теми же бесами и стоят перед тем же омутом. Тогда, может быть, гибель почти сотни миллионов людей России и ее соседей не будет совсем уж бесплодной. Может быть, именно сейчас человечество вспомнит и о другой стороне медали: социальная революция назревала и готовилась прежде всего в России. Но из России же пришли и первые страшные пророчества о грядущей победе социализма.

Почти сто лет тому назад Александр Герцен писал:

“Социализм разовьется во всех своих фазах до крайних последствий, до нелепости. Тогда снова вырвется из титанической груди революционного меньшинства крик страдания и снова начнется смертная борьба, в которой социализм займет место нынешнего консерватизма и будет побежден грядущей нам неизвестной революцией”. (Собр. соч. Женева, т. 5, стр. 121).

Около полувека тому назад писал Ф. Достоевский:

“Дай всем этим современным высшим учителям полную возможность разрушить старое общество и построить новое, то выйдет такой мрак, такой хаос, нечто до того грубое, слепое, бесчеловечное, что все здание рухнет под проклятиями человечества прежде, чем будет завершено... Раз отвергнув Христа, ум человеческий может дойти до удивительных результатов” (“Гражданин” — Дневник Писателя, 1873 г. ном. 50).

Почти одновременно с Достоевским — лаконически, но с изумительной точностью — Лев Толстой нарисовал историческую схему будущей революции:

“... к власти придут болтуны адвокаты и пропившиеся помещики, а после них — Мараты и Робеспьеры”. (“Яснополянские Записки”, стр. 81).

На самом пороге революции — в 1912 году предупреждал В. Розанов:

“В революции нет и не будет никакой радости. Никогда это царственное чувство не попадет в объятия этого лакея... В революции никогда не будет сегодня, ибо всякое завтра ее обманет и перейдет в послезавтра” (“Опавшие листья”).

Почти за сто лет до революции начала пророчествовать и наша поэзия. И кончила пророчествовать на самом пороге 1917 года. Почти сто лет тому назад М. Лермонтов писал:

                        Настанет год, России черный год.
                        Когда царей корона упадет...

И — на самом пороге этого падения — А. Блок предупреждал:

Люди, вы ль не узнаете Божией десницы:
Сгибнет четверть вас от глада, мора и меча...

Все это уже свершилось: “России черный год” — настал. К власти пришли: болтуны адвокаты (Керенский) и пропившиеся помещики (кн.Львов, председатель первого революционного правительства) — и за ними — Мараты и Робеспьеры — Ленин и Сталин. Социализм “развивался до крайних последствий”. Получилось: “мрак, хаос, нечто грубое, слепое, бесчеловечное”. Около четверти населения страны, действительно, погибло — от тифов, гражданской войны, от голода коллективизации, от меча террора. И — нет никакого “сегодня” — каждая завтрашняя пятилетка обманывает и переходит в послезавтрашнюю. Но: началась и “смертная борьба”. Революционное — правда, не меньшинство, а большинство, “титаническая грудь” которого надрывается от отвращения и рвоты при истинно бесчеловечных свершениях тоталитарного социализма, ведет эту “смертную борьбу” уже с 1917 года и уже заплатило в этой борьбе десятками миллионов жизней. Но и это большинство пока что бредет ощупью. Оно еще не в состоянии “отрешиться от старого мира” и забыть те заповеди научного социализма, которые оно всосало с млеком всех философских систем Европы. Человек есть то, что он есть. Человеческая жизнь есть кратчайшее расстояние между органами хватания и органами выделения — вот млеко этих систем, сгущенное до двух строчек. Но на этом питании вырастали поколения, принимавшие за науку то, что было безмерно хуже всякой схоластики: черную магию печатных значков на белой бумаге полных собраний сочинений Великих Жрецов Ненависти и Лжи.

“Если бы Бог был отец ваш, то вы любили бы меня. Но ваш отец дьявол, и вы хотите исполнить похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала... Когда он говорит ложь — он говорит свое, ибо он лжец и отец лжи” (Иоанн, 8, 42-44).

Великие жрецы философии, подчинившей Европу, были лжецами, и отец их был отцом лжи. Вся сумма современных “гуманитарных наук” в течение тысяч лет звавших нас к невыразимо прекрасному будущему материалистического утопизма — была основана на лжи. Сейчас, когда обещания выполнены и утопии реализованы, когда вся Европа захлебывается в голоде, грязи и крови, — когда та вавилонская башня безбожного социализма, которую предсказывал Достоевский, — почти достроилась и уже начинает рушиться, — нам, всем нам — окаянно трудно примириться с тем фактом, что в основу философии и в фундамент башни — была заложена ложь. Карл Маркс был по своему прав, когда он сказал: “философия — это душа пролетариата”. В душе пролетариата — да и не только его одного, философия заменила религию, и Гегели заменили Бога. Мы все прямо или косвенно, сознательно или бессознательно, воспитаны на Гегелях. Нам всем трудно примириться с тем фактом, что перед всеми нами стоит выбор: или философия или религия, с тем фактом, что вся сумма гуманитарных наук есть заведомо организованная ложь и что самая научная книга, когда бы то ни было написанная о человеческом духе и о человеческом общежитии — есть просто — Священное Писание. И что реакционна не Библия — реакционна революция. Что “опиум для народа” поставлял не Христос — этот опиум поставляла вся философия — начиная от Платона и кончая пока что Гегелем и Марксом.

Весь умственный багаж ведущих слоев современной Европы состоит из философий. Этим слоям торговать больше нечем. Мои утверждения о лжи философии в частности и гуманитарных наук вообще — будут для этих слоев профессионально неприемлемы. Для среднего человека, наделенного здравым смыслом, но наделенного и рядом въевшихся в сознание галлюцинаций, — эти утверждения будут неправдоподобны. Я пытаюсь доказать их документально. Эти доказательства — или по крайней мере часть из них, мне кажутся совершенно неоспоримыми. Но я отдаю себе достаточно ясный отчет в том, что современная техника пропаганды окончательно убила всякое доверие ко всяким документам, доказательствам, ссылкам и цифрам. Современная техника публицистики развила такую — еще невиданную ловкость рук, при которой одинаково документальным путем можно доказать — или по крайней мере доказывать — решительно все, что угодно. Однако

вся Европа сейчас находится в таком положении, какое лет тридцать тому назад показалось бы совершенно неправдоподобным всякому человеку, обладающему нормальным здравым смыслом и нормальными человеческими инстинктами. Неправдоподобен тот факт, что Россия — недавняя житница Европы — уже тридцать лет не выходит из хронического голода. Неправдоподобен тот факт, что народ Гегеля и Канта, Гете и Бетховена до последней капли крови сражался за последнюю комнату в Reichskanzlei и за идеалы Бельзена и Дахау. Неправдоподобен тот факт, что в Европе, после полутора тысяч лет сверхчеловеческих усилий христианства, на очередь дня был поставлен вопрос о физическом уничтожении целых классов и целых рас — этот вопрос и сейчас еще не снят с повестки дня. Люди, когда-то праздновавшие 1900 год, — переход от XIX века к XX, присутствовавшие при исполнении древней сказки о завоевании воздуха и подводившие некоторые итоги беспримерным в истории человечества завоеваниям XIX века — что сказали бы эти люди, если бы в юбилейных сборниках начала XX века им нарисовали бы картину его середины? Европа, сидящая в голоде, грязи, бараках, развалинах, — в крови, ненависти, страхе и отчаянии? Родина белой расы и всей ее культуры, расколотая трещинами и классовой и национальной ненависти. Национальные войны переплетаются с гражданскими. Расовый террор — с классовым террором. Одни “пролетарии” грабят других “пролетариев”. Одни народы пытаются истребить другие народы. Одна часть европейцев ждет спасения от “империализма доллара”, другая от демократии НКВД. И никто не верит ни во что, кроме, как кусок хлеба, который нужно добывать путем грабежа, то ли спасать от грабежа. “Человек есть то, что он есть” — эта аксиома была написана на знаменах революционной Европы — и к этой аксиоме Европа и пришла: кроме куска хлеба, за душой не осталось ровным счетом ничего.

Европа наполнена голодом. Это очень плохо, и об этом пишут и говорят все. Но Европа еще больше наполнена ненавистью — о ненависти сейчас, в сахаринные дни ООН — не принято ни писать, ни говорить. Однако: было бы глупо предполагать, что поляки могут забыть подвиги гегелевской Германии в Польше 1939-44 годов или что немцы постараются не вспоминать подвиги марксистской Польши на востоке Германии в 1944-47 годах. Что д-р Шумахер забудет подвиги геноссе Пика, венгры — демократизацию по “восточному образцу”, “королевские сербы” — ген. Михайловича, красные испанцы — подвиги Франко и белые испанцы — подвиги красных, что миллионов двадцать европейских пролетариев, “смещенных” со своих очагов, ограбленных до нитки, выданных — то ли на произвол УНРРА, то ли на милость НКВД — забудут все то, что они пережили за годы окончательных торжеств гегелевской философии в ее расистском варианте и той же философии в ее марксистском варианте.

В юбилейный 1900 год все это показалось бы совершенно неправдоподобной ерундой. Но все это стало реальностью. Неправдоподобная реальность по необходимости должна иметь неправдоподобное объяснение.

По-видимому, самым неправдоподобным из всех объяснений будет рождение социализма просто на просто из сексуальной неполноценности: из вечной обиды сексуально ущемленного homo sapiens, ненавидящего Господа Бога именно за эту обиду — но ненавидящего и все остальное в мире. Сейчас — социализм предпочитает не вспоминать о тех двух тысячах лет своей пропаганды, когда “обобществление жен и детей” стояло на первом месте всех социалистических программ. Обобществления и женщин и имущества, по понятным соображениям добиваются прежде всего те, у кого нет ни того, ни другого — пролетарии кармана и санкюлоты пола. И они, от Платона до Гитлера, шли в атаку: не только против карманов, но и против женщин. Не только и не столько против “частной собственности”, сколько против семьи. Импотенты стояли у философских истоков социализма — импотенты стали и на верхах революционной власти. Великий и многоликий урод отравил все источники человеческого бытия — и основу всего — религиозный инстинкт. Евангелие Блага, Весть любви, заменено полными собраниями учебников ненависти: расовой, классовой, национальной, групповой и какой хотите еще.

Философия, “душа пролетариата” и идейная основа всякой революции, объявила войну Евангелию, — больше ей ничего и не оставалось. Европа продала душу свою духу безбожия, и Европе были обещаны все блага мира. Русский фольклор в самых разнообразных вариантах повторяет сказку о человеке, продавшем черту душу свою за заколдованный клад. Этот человек убивает ближних своих, их кровью подписывает соответствующий контракт, получает клад, приносит его домой и то, что казалось грудами золота — оказывается кучей черепков — чертовых черепков. Ни души — ни золота. Европе были обещаны “все блага мира” — в обмен на ее душу. Душа была продана. Сейчас, Европа, как Иов, сидит на гноище и черепками отскребывает язвы свои. Философия материализма опустошила души всего нынешнего поколения — но материальная компенсация за проданную душу была выдана черепками. Ни душ — ни калорий.

+ + +

Почти две тысячи лет тому назад некий — сейчас основательно забытый Автор — предупреждал нас: “берегитесь волков в овечьей шкуре — по делам их узнаете их”. Мы не послушались. Мы объявили Забытого Автора агентом капитализма, защитником реакции, пропагандистом опиума, суеверия, невежества и чепухи. Теперь — волки пришли.

Для всех нас, для всего человечества, вопрос заключается в том, удастся ли нам вернуться к Забытому Автору, или весь мир пойдет по стопам Европы. С той только разницей, что социалистическую Европу пока что кормит и спасает от окончательного взаимоистребления капиталистическая, реакционная, монополистическая, философски невежественная Америка. Но что будет, если и Америка пойдет по путям философии? Кто тогда положит кусок хлеба в протянутую через океан руку строителей невыразимо прекрасного, философски обоснованного, научно неизбежного социалистического будущего? Атомистическая философия празднует у нас свою победу: человечество — европейское человечество, превратилось в атомизированные кучи никакими заповедями не связанных людей. Что будет, если и Америка пойдет по этому пути?

Тогда останется одно — но только одно утешение: строители невыразимо прекрасного будущего съедят самих себя. Они вырежут друг друга до последнего. Будущим богословам они дадут недостающее доказательство бытия Божия: жизнь без Бога оказывается невозможной. Это будет великое утешение, — для тех, кто до него доживет...

В начало

7. Волки, шкуры и факты

Мир нуждается в мировом правительстве. Но еще больше — мир нуждается в мировой организации всеобщего обезвздоривания. Ибо, если тот вздор, которым питалась и пропиталась Европа последней эпохи, не будет смыт — не поможет — никакое мировое правительство. Есть один и только один способ ликвидации этого вздора: победа репортажа над философией, реальности над схоластикой, то есть фактов над вымыслами. Если мы отбросим в сторону всякую философию — революционную или реакционную — это безразлично, всякую схоластику — богословскую или философскую — это тоже безразлично, всякие вымыслы — независимо от того, приятны они или неприятны, то общая линия общественного развития Европы последних ста лет станет совершенно очевидной и совершенно бесспорной. Эта линия протягивается так.

Из утопических мечтаний философов, начиная от Платона и кончая Беллами и Марксом, вырос “научный социализм” — наука о том, чего в природе НЕ существует. Или по крайней мере не существовало до 1917 года. Из научного социализма зарождались его практические деятели, заседавшие за столами международных социалистических конгрессов и обещавшие нам, маленьким людям мира сего, кучу всяческих благ: мир, хлеб, свободу и всяческие остальные производные мира, хлеба и свободы. В начале девятисотых годов было также неприлично не быть социалистом, как нынче в капиталистической стране появиться на диннер-парти без штанов.

До первой мировой войны во всех странах Европы медленно, но верно шли к власти социалисты. Даже в парламенте Царской России заседала партия социал-демократов — большевиков, впоследствии принявшая название коммунистической. И если власть в царской России фактически еще принадлежала царскому режиму, то моральная власть над образованным слоем страны давно перешла в руки социализма. После первой мировой войны, использовав европейскую катастрофу и прорвав последние проволочные заграждения капиталистических и прочих старых режимов, — социалисты к власти пришли. В континентальной Европе не осталось ни одного НЕсоциалистического правительства. Перечислим по пальцам:

в России к власти пришел Владимир Ленин — член Российской социалистической партии большевиков;

в Польше — Иосиф Пилсудский, член польской рабочей социалистической партии;

в Венгрии — Бела Кун, член венгерской рабочей социалистической партии;

в Германии — раньше Эбер, член германской социал-демократической рабочей партии, а потом Адольф Гитлер — член германской национал-социалистической рабочей партии;

в Чехии — Ян Масарик и Эдуард Бенеш — члены чешской рабочей социалистической партии;

в Италии — Бенито Муссолини, член итальянской рабочей социалистической партии;

во Франции — Леон Блюм и прочие — члены французских социалистических партий;

в Бельгии — Эмиль Вандервельде, член бельгийской рабочей социалистической партии.

В Швеции, Норвегии, Дании, Испании, Финляндии и прочих — со всякими колебаниями политической борьбы, пришли всякие иные, но тоже социалистические партии. Реакционные режимы: Романовых, Гогенцоллернов, Габсбургов, Бурбонов, Савойцев были заменены социалистическими режимами Ленина, Гитлера, Бела-Куна, Миахи, Муссолини и других. Романовы и прочие, сидя на своих престолах, не обещали, собственно, ровным счетом ничего и никакого рая нигде не проектировали. У них были и полиция, и тюрьмы, и армии. Они вели войны. Они занимались “империализмом” и “национализмом”. Ни на одном европейском престоле не сидело ни одного гения. В Европе не голодал никто. Никого без суда не расстреливали. Можно было ездить от Мурманска до Гибралтара и обратно. Можно было спать, не опасаясь ночных визитов тайной полиции. Можно было работать, не боясь, что завтра плоды ваших рук подвергнутся то ли девальвации, то ли национализации, то ли просто грабежу.

Мы можем утверждать, что при Романовых и прочих в Европе все-таки было плохо. Но никак невозможно отрицать, что при “пролетариях всех стран” в той же Европе стало безмерно хуже. Когда эти пролетарии к власти шли — они, в числе прочего, клялись и солидарностью всех народов. Придя к власти, каждый социалист заявил, что каждый другой социалист есть: предатель рабочего класса, социал-соглашатель, изменник социализму, кровавый фашист, кровавый тоталитарист, и вообще сволочь, которую, по мере возможности, нужно зарезать. Настоящий же социалист — это только “Я”, единственный, неподражаемый, гениальный и гениальнейший. “Государство — это я”. “Социализм — это тоже я”. “Нет Бога кроме социализма и Сталин (Муссолини, Гитлер, Бенеш, Блюм и пр.) единственный пророк его”. В Европе началась эпоха всеобщей пролетарской резни.

Будущие профессора университетов и ученики средних учебных заведений так, вероятно, и не смогут понять: из-за чего, собственно, Сталин зарезал Троцкого, Гитлер — Рема, Муссолини — Маттеотти и несколько миллионов одних социалистов — несколько миллионов других социалистов. Как это все они, столетиями призывавшие к единению — не могли хотя бы сговориться? Не очень ясно это даже и сейчас, над совсем еще свежими могилами еретиков и ересиархов социализма, удушенных в братских объятиях пролетариев всех стран. Кто в 2000 году сможет уловить принципиальные различия в среде “железной гвардии Ленина” — как ДО полного взаимоистребления этой гвардии ее называла официальная фразеология большевиков? И кто в том же 2000 году сможет провести грань, отделяющую истинный социализм от не совсем истинного?

В разных странах Европы к власти пришли все-таки разные люди. Отделяя “западный” социализм от его “восточного” собрата, можно, например, сказать, что западные социалисты предпочитали запускать в банковские портфели свои невооруженные руки: становились министрами и получали мзду. Восточные предпочитали action directе. Два самых прекрасных Иосифа мировой истории — Иосиф Сталин и Иосиф Пилсудский промышляли “экспроприациями”, — так по тем временам назывался вооруженный грабеж под фирмой идеологии. Иосиф Сталин возглавлял кавказских гангстеров, и самым крупным его подвигом было ограбление тифлисского казначейства, во время которого взрывом бомбы было убито несколько десятков случайных людей и было похищено что-то около двухсот тысяч рублей — царским золотом, не сталинскими кредитками. У другого Иосифа — Пилсудского, масштабы по тем временам были скромнее: при вооруженном нападении на почтовый поезд на ст. Безданы было убито всего только два почтовых чиновника и украдено что-то около десятка тысяч рублей. Оба Иосифа сидели в той же царской ссылке, заседали или пытались заседать на тех же социалистических конгрессах и вообще клялись в вечной пролетарской солидарности. Потом — пути их несколько разошлись. Один Иосиф стал гением в Варшаве, другой Иосиф стал гением в Москве. Один из сподвижников польского гения — тоже поляк Феликс Дзержинский, остался в ленинско-сталинском лагере. И стал основателем ВЧК — потом ОГПУ и теперь МВД. Другие последователи польского гения основали в Польше диктатуру так называемых “пилсудчиков”. Социалистические наследники Дзержинского расстреляли в Катыни десять тысяч пленных социалистических наследников Пилсудского. И свалили вину на социалистических последователей Гитлера. Социалистические последователи Гитлера расстреляли несколько миллионов социалистических последователей Пилсудского и Сталина. Пролетарии СССР уморили голодом около двух миллионов пленных немецких пролетариев. Трудящиеся Польши отправили на тот свет какое-то еще нам неизвестное количество немецких трудящихся, проживавших восточнее линии Одер-Нейсса. В настоящий момент все эти варианты социалистической солидарности остановились на линии Эльбы. Но это не потому, что к западу от Эльбы начинается психология социализма по западному образцу, а потому и только потому, что к западу от Эльбы господствует политическая полиция САСШ и Англии.

Люди, говорящие о “демократии по восточному образцу” и о демократии по западному, склонны начисто забывать о наличии в Европе капиталистических вооруженных сил — сил Америки м Англии, и о том факте, что граница “западной” и “восточной” психологий совершенно точно определяется границей оккупационных зон. Человеческая память вообще очень несовершенное орудие познания мира. Позднейшие итальянские фашисты начисто забыли, что отправляясь в свой всемирно исторический поход в Рим, Муссолини требовал решительно того же, чего требовал Ленин, отправляясь в немецком поезде и на немецкие деньги в свой тоже всемирно исторический поход на Петербург: национализации крупных банков и заводов, ликвидации армии и дворянства, созыва итальянского учредительного собрания, как секции всемирной социалистической конституанты. Тогда Муссолини был социалистом интернационалистом, и первые уроки марксизма ему давала Анжелика Балабанова, одна из ближайших учениц и сподвижниц Ленина. Первый послевоенный президент Финляндии м-р Свинхувуд сидел в царской ссылке вместе с Лениным и прочими. Недавний министр иностранных дел той же Финляндии м-р Таннер в свое время скрывал в своем доме товарища Сталина — во время его очередных самовольных отпусков из царской ссылки. Во время “зимней войны” 1939-40 года м-р Таннер пытался умилостивить товарища Сталина тем благодарственным письмом, которое Сталин ему в свое время прислал. Письмо не помогло. Дороги “пролетариев всех стран” стали расходиться. Так, товарищ Пилсудский, придя к власти, заявил делегации своей партии — делегация пришла поздравлять его с победой, которую генерал Вейган одержал над армиями товарища Ленина:

— А теперь прошу называть меня не товарищем, а паном маршалом.

Делегации это не понравилось, но протестовать она не посмела. Потом — пути разошлись еще дальше. Пан маршал остался у власти, а товарищи социалисты поехали в концентрационный лагерь Картуз-Березу — польский социалистический вариант Дахау и Соловков. Там их вешали, секли розгами и заставляли есть нечистоты. Пан Пилсудский так же присвоил себе чужую победу и чин маршала, как это сделал и товарищ Сталин. Братскую социалистическую резню он начал гораздо раньше, чем начал ее товарищ Сталин. В последующем ходе событий Муссолини и Гитлер своровали систему Ленина и Сталина. Однако, еще не ясно: в какой именно степени Ленин и Сталин обворовали Пилсудского? Первая братская резня, первые концентрационные лагеря и первый чин вождя и маршала — все это возникло в Польше. Первая социалистическая тайная полиция — ВЧК — была организована — хотя и в России и по русским чертежам, но все-таки двумя поляками — Дзержинским и Менжинским. Техника власти, как и техника вообще, осталась, по-видимому, единственным звеном, объединяющим пролетариев всех стран. Все остальные звенья — лопнули.

+ + +

Победители над Европой двадцатых и тридцатых годов были разные люди, с разными индивидуальными наклонностями, выросшие в разных национальных традициях, попавшие в разные экономические и политические условия. Одни из них успели дорваться до настоящей власти, как Ленин, Сталин, Муссолини, Бела-Кун, Пилсудский и Гитлер. Другие до настоящей власти еще не дошли, застряв где-то на полдороге компромисса с буржуазным уголовным правом. “Керенский период” социалистической революции продлился в Польше недели две, в России — месяцев восемь, в Германии лет пятнадцать, во Франции он тянется лет пятьдесят. Чем кончится французский? Французский Ленин, по-видимому, опоздал. Можно представить себе, как ленинские и сталинские лавры и титулы не дают спать товарищу Торезу. Но может быть даже и товарищ Торез, несмотря на ближайшее соседство капиталистической полиции — не совсем опоздал?

Все эти люди, конечно, разные люди. Но все они были социалистами. Все они опирались на социалистические, рабочие, пролетарские партии. Все они говорили одним и тем же языком и все они обещали одно и то же. За спиной их всех стояла — несколько по разному сформулированная, но одна и та же “научная теория”. Наше поколение еще помнит, а более молодое уже и понятия не имеет о тех мировых социалистических конгрессах, на которых все эти благодетели человечества истекали сахаринным елеем умилительных слов и, тщательно пряча за пазухами остро отточенные ножи фракционной идейной, а больше всего личной ненависти, — ненависти всех против всех, — засыпали страждущее человечество лавинами сладчайших обещаний. Идя к власти, эти люди в обещаниях не стеснялись никак. Придя к власти, они перестали стесняться, чем бы то ни было. Может быть, по некоторым деталям полемики между Робеспьером и Дантоном, Вольтером и Руссо, Гегелем и Шеллингом, Марксом и Бакуниным — можно было бы заранее догадаться о той первозданной, стихийной ненависти, которая клокочет в каждой душе каждого истинного революционера? Каким-то таинственным образом “наука” этой ненависти не заметила. А может быть не хотела заметить? Бакунин и Маркс ненавидели друг друга лютой и личной ненавистью. Такое сквернословие, каким они осыпали друг друга, немыслимо ни в какой буржуазной печати. Свою политическую карьеру Бакунин закончил каким-то письмом, написанным охранному отделению. Я этого письма разыскать не смог. В сорокатомной русской энциклопедии дореволюционного издания, сказано глухо: это письмо не подлежит опубликованию, ибо оно могло бы набросить тень на имя великого русского революционера. Оно и не было опубликовано. Так гуманитарная наука завязывает себе правый глаз, чтобы все видеть только с левой точки зрения. Стоя вот на этой точке зрения, “наука” видела все обещания грядущей солидарности и отказалась видеть, — а тем более показать нам, — те моральные свойства революционных вождей и армий, которые совершенно ясно видны были и сто лет тому назад. Наука — европейская гуманитарная наука, изучала декларации и декламации. И тщательно, в меру всех своих наличных сил, постаралась скрыть от всех нас то, что скрывалось за декоративно-декламационной вывеской революционного притона. Теперь — вывеска сорвана, и притон виден во всей его кровавой отвратительности. Постараемся по этому поводу забыть все то, о чем говорила нам “самая современная наука” и вспомнить о том, что сказал нам Забытый Автор, никогда ни на какую научность не претендовавший:

“Берегитесь волков в овечьих шкурах — по делам их узнаете их!”

Сейчас шкуры сняты все. Реальность обнажена так, как не была обнажена может быть никогда в истории человечества. Для всякого вождя и для всякой шкуры техника современной “науки” еще может подыскать достаточно жуликоватые объяснения. Но вся сумма обещаний, вождей, шкур и реальности так удручающе очевидна, так безнадежно бесспорна, что, может быть, совет Забытого Автора мы примем, наконец, всерьез. И будем судить: слова — по словам, и дела — по делам.

В начало

8. Волки и овцы

Я не хочу утверждать, что все социалисты Европы были волками в овечьей шкуре. Их подавляющее большинство состояло из баранов в волчьих шкурах. Эту последнюю категорию лучше всего персонифицировать в А. Ф. Керенском, “первенце русской революции” и первом социалистическом премьере русского революционного правительства. Его имя — может быть и без какой бы то ни было личной вины с его стороны, стало исходным пунктом для всякого рода презрительных неологизмов: “керенки”, “керенщина” — символом чего-то бессильного и бестолкового. Сидя на министерском посту, Керенский произносил речи, переполненные клятвами и угрозами: он не допустит, он не потерпит, он раздавит, он будет стоять до последней капли крови. Ленин не произносил почти никаких речей, а Сталин и вовсе никаких. Ленин был вообще очень плохим оратором, одним из худших, каких я когда-либо слыхал, а Сталин по тем временам по-русски говорил не без некоторого труда. Словом — Керенский говорил, а Ленин и Сталин оттачивали свои зубы без речей. И когда дело дошло до зубов — то Керенский сбежал без всякого пролития крови — по крайней мере своей. На будущих аукционах любители исторических сувениров, вероятно, заплатят хорошие деньги за ту женскую юбку, на которую А. Ф. Керенский сменил наряд из волчьей шкуры. Керенский бежал из Зимнего Дворца, переодевшись в женское платье, предоставив защиту и царского дворца и революционной демократии женскому ударному батальону.

Приблизительно по той же схеме — сняли свои революционные боевые шкуры германские социал-демократы, итальянские социалисты всех оттенков, польская социалистическая партия, чешская социалистическая партия — и многие другие. Иногда это носило отпечаток трагедии. В большинстве это оказалось фарсом. В сумме это привело к катастрофе.

Находясь в здравом капиталистическом уме, трудно, собственно, представить себе: как это люди могли верить тому истинно вопиющему вздору, который обещали им торговцы невыразимо прекрасным будущим? Лев Троцкий обещал всякому комсомольцу гений Платона или Аристотеля. Лабориола и Каутский не очень отставали от Троцкого — или, точнее, Троцкий слегка обогнал их. Ленин в “Правде” 1922 года писал о том, что лет через десять научного социалистического — то есть ленинского, строя, люди будут работать по несколько часов в день и только несколько лет в своей жизни, лет этак пять — десять. На ту сумму материальных благ, которые они по социалистической системе успеют произвести за эти немногие часы и годы своей работы — они смогут спокойно наслаждаться всей своей остальной жизнью: жить в Давосе или в Ницце, в Крыму или где им будет угодно, и социалистическое правительство будет добросовестно и аккуратно высылать им их социалистическую ренту. Муссолини обещал “математически гарантированную победу” римских Лаццарони, а Гитлер строил свою Имперскую Канцелярию сразу на тысячу лет. Трудно сказать, в какой именно степени вожди социализма верили своим собственным словам. Вот, верил же Фурье в своих летающих тигров! Фурье был клиническим сумасшедшим. Но ведь люди верили и Фурье! Троцкий сумасшедшим, кажется, не был. Кто-то верил и Троцкому... Но я никак не могу себе представить, чтобы Троцкий, Ленин и Сталин верили бы хотя бы единому слову, с которым они обращаются к “массам”...

К вопросу о первом социалистическом соревновании в истории — о соревновании в обещаниях, я вернусь несколько дальше. Пока что желательно установить тот факт, что волки в овечьих шкурах, обращаясь к баранам в юбках и штанах, сами попадали в условия жесточайшей конкуренции — именно она привела позже к взаимоистреблению. Каждый из вождей больше всего боялся, как бы не оказаться “отсталым”, как бы его не опередил его более левый конкурент. Боязнь оказаться несколько правее откровенного сумасшедшего дома, определила собою весь ход европейской демагогии. Вождь Номер Первый предлагал трехчасовой рабочий день. Вождь Номер Второй был вынужден предложить двухчасовой. Вождь Номер Первый обещал невыразимо прекрасное будущее на послезавтра. Вождь Номер Второй был вынужден обещать его на завтра. В общем, как показала практика, побеждали люди, обещавшие все и на сегодня вечером. “Муки рождения” на несколько часов и невыразимое блаженство до скончания мира. Впрочем, даже и “муками рождения” должны были расплачиваться эксплуататоры. “Угнетенные” не теряли и теоретически не могли потерять ничего, “кроме своих цепей”. Так говорил Маркс. Приблизительно то же говорили и остальные.

Гениальность Аристотеля и Платона, обещанная товарищем Троцким комсомольцам, летающие тигры, обещанные ситуайеном Фурье французским баранам, Давос и Ницца, обещанные Лениным русским ягнятам — все это можно считать крайностью, преувеличением, — вообще чем-то вполне укладывающимся в некую среднюю схему социалистических обещаний и программ. Как, с другой стороны, можно считать некоторой социалистической крайностью английских фабианцев, обещавших рай земной лет этак через пятьсот. Или — через пять тысяч. Фурье с его летающими тиграми и Эттли с его национализацией железных дорог можно считать самым левым и самым правым флангами общей социалистической линии. Как я уже говорил — м-р Эттли в своей политике ничем существенным не отличается от Николая Второго, так же, как Фурье ничем не выделяется из среднего уровня психиатрической больницы. Кстати: в стране м-ра Эттли в августе 1917 года происходили еврейские погромы, так же, как в стране Николая Второго в 1907 году. В обоих случаях — по той же причине. В обоих случаях — подонки городов громили консервативное еврейство за преступления еврейских подонков — Бунда в России и Иргун Цво Леуми — в Палестине.

Эттли и Фурье мы можем считать нетипическими явлениями. Но были даны обещания, подписанные всеми социалистами мира. Вот эти обещания:

1) мир между народами;
2) мир и свобода внутри каждого народа;
3) отмена смертной казни;
4) невиданный рост всяческого благополучия, и
5) невиданный расцвет всяческой культуры.

При всяких поправках на человеческие слабости и ошибки, страсти и пороки, дела всех этих людей стали сейчас совершенно наглядными, абсолютно бесспорными для каждого человеческого существа, наделенного нормальными человеческими глазами и нормальной человеческой совестью. Отпадает даже ссылка на всякие локальные или хронологические случайности: во всех странах, где эти люди и дела их пришли к власти — ход событий развивается с истинно железной закономерностью: на востоке и на западе, в некультурной России и в культурной Германии, в католической Испании и в православной Югославии — при Ленине и Сталине, Бела Куне и Гитлере, Муссолини и Тито. Вот эти дела — в том же порядке, в каком были приведены слова.

По пункту первому — о мире.

а) Всеобщий мир начался с организации целого ряда гражданских войн: в России, в Германии (Баварская советская республика), в Венгрии (Венгерская советская республика), в Китае, в Финляндии, Испании, Австрии, Италии, Болгарии и прочих. Сорвались попытки организации гражданской войны в Англии (забастовка 1926 года) и в САСШ (демпинг для поддержки кризиса).

б) В тех странах, где гражданская война закончилась победой одной из философий — в России, Италии и Германии — после уничтожения буржуазных конкурентов в борьбе за власть, победители стали истреблять всех социалистических конкурентов. Истребив социалистов всех иных партий, они стали истреблять конкурентов в своей собственной.

в) Истребив внутри своих стран своих домашних конкурентов, все победившие вожди всего обновленного человечества начали судорожно готовиться к истреблению внешних. Начав свои карьеры с протестов против империализма, вооружений, постоянных армий и “милитаризма” — СССР, Италия и Германия начали в мирное время ковать оружие в масштабах, никогда невиданных ни при каком капитализме. Вся жизнь народов победивших социализмов оказалась подчиненной режиму казармы и военного завода. Подготовка СССР к “тотальной войне” началась за шесть лет до прихода к власти Адольфа Гитлера, — когда ни с какой стороны ни о какой угрозе для СССР не могло быть и речи. Там, — где победившие социализмы воевать не собирались или не могли, — они всеми силами старались спровоцировать чужие войны. Так, СССР своим договором с Гитлером спровоцировал нападение Германии на Польшу, Германия всей своей политикой толкала на войну Японию, Италия вооружила абиссинских “расов” — и все три системы старались по мере всех своих сил увеличить хаос во всем остальном мире. Договором 23 августа 1939 года Советская Россия обязалась снабжать Германию хлебом, нефтью, марганцем и, в особенности, смазочными маслами, так необходимыми для войны против демократий. Через неделю после этого договора Германия начала войну. Сейчас Советская Россия разжигает войны в Китае, на Балканах, в Индонезии и Индокитае, открыто или скрыто стоит за спинами тех пролетариев всех стран, которые в простоте душ своих полагают, что обилия хлеба, масла, штанов, жилищ и безопасности проще всего достигнуть путем прекращения работы.

Итак, обещания всеобщего мира были реализованы сначала в виде гражданских войн
в своих собственных странах, потом в попытках организации гражданских войн заграницей,
потом в превращении своих собственных стран в сплошные вооруженные лагери,
потом в провокации всяких войн в мире, потом в виде второй мировой войны —
и сейчас в виде подготовки к третьей мировой войне.

По пункту второму — о свободах.

а) Организация всяческих свобод, прокламированных в течение столетий, началась с устранения всего населения всех последовательно социалистических стран от какого бы то ни было участия в решении своих собственных судеб. “Волю народа” заменила воля вождя, повелевающего единой партией, проводящего свою политику путем беспощадного подавления и массы, и ее мнений, и ее интересов.

б) “Всеобщее, равное, прямое и тайное” избирательное право, только еще вчера прокламированное всеми социалистическими партиями, превратилось из права в повинность, выполняемую под надзором тайной полиции.

г) Все органы самоуправления и даже самообслуживания заменены централизованной бюрократией, подчиненной полиции, партии, вождю. Все население страны подчинено полицейскому участку, который хуже всякого иного в мире хотя бы по одному тому, что никакой иной полицейский участок в мире не наделен такой властью, какою наделен социалистический.

д) Гласный суд заменен тайными судилищами, и их произволу отдан каждый гражданин страны — от пастухов до министров. От свободы слова, совести, союзов и прочего — не осталось ни следа: “вся власть трудящимся” оказалась всей властью над трудящимися.

е) Однако, все это есть не только лишение свободы, — не только запрет сочувствия какому бы то ни было иному общественному строю — кроме декретированного Вождем — это, сверх того, есть поддерживаемое террором принуждение этому строю сочувствовать, его укреплять и его всячески восхвалять. Человек, который в Германии, Италии или СССР стал бы восхвалять Рузвельта или Черчиля — был бы расстрелян. Но, рано или поздно, попадают под расстрел и люди, которые уклоняются от восхваления Сталина, Гитлера или Муссолини. От “трудящихся” победивший социализм потребовал не только отказа от свободы — от всякой свободы. Он, трудящийся, кроме того, обязан — под угрозой гибели — ежедневно демонстрировать свое восхищение перед режимом голода, рабства, унижения всякого человеческого достоинства.

Итак, в результате победы философски обоснованного и научно неизбежного
прекрасного будущего — люди не только не получили новых свобод,
но оказались лишенными и тех, которые они имели при “реакционных режимах”
Романовых, Гогенцоллернов, Габсбургов и других.
Им, трудящимся, было сказано, что им нечего терять, кроме цепей.
Они получили только цепи.
И их, под угрозой смерти, заставляют эти цепи славословить и целовать.

По пункту третьему — о процветании.

а) Россия, первая вступившая на путь последовательного социализма, из недавней житницы Европы превратилась в страну хронического голода, который временами обострялся до людоедства. Американская Администрация Помощи (АРА) точно также снабжала умиравших от голода детей социалистической России капиталистическим продовольственным пайком, как сейчас другая американская организация — УННРА — снабжает тем же пайком тех же социалистических детей — только уже не одной России, а всей Европы. Вместо хлеба — трудящиеся России получили военно-каторжные заводы, трудящиеся Германии — пушки вместо масла и трудящиеся Италии — Абиссинию вместо макарон.

б) За хлебным голодом последовали и все остальные мыслимые его разновидности: жилищный, топливный, одежный, бумажный, культурный, и прочие. Жизнь постепенно стала приближаться к идеалу тюрьмы, основанной на принципах самоснабжения — какими были тюрьмы древнего востока.

в) Вся хозяйственная жизнь всех революционных стран оказалась направленной вовсе не к удовлетворению потребностей трудящихся, а к насыщению воли к власти Вождя и жажды привилегий правящей партии. Все строилось для власти — то есть для войны. Трудящимся оставались только объедки.

г) Сельское хозяйство подорвано на десятилетия: скот вымер, поля засорены, леса вырублены, ликвидированы самые хозяйственные элементы крестьянства. Разгромлены ремесла, выросшие веками. В СССР в 1935 году правительство уже не смогло найти людей, еще сохранивших технику кустарного художественного ремесла. В Германии уже нет молодежи, которая могла бы принять на себя наследство старинного и высококвалифицированного немецкого ремесла. Но: созданы ни для какой нормальной жизни ненужные гиганты военной промышленности и воспитаны миллионные кадры ни для какой нормальной жизни ненужных людей: сыщиков, плановиков, председателей колхозов, или бауэрнфюреров, красных директоров или трейгендеров, пропагандистов и лжецов, философов диалектического материализма и профессоров гегелевской диалектики; воспитаны десятки миллионов молодежи мужской и даже женской, которые ни на что, кроме войны, не годны, и которые ничего, кроме ненависти, не знают. Вся хозяйственная жизнь всех революционных стран подчинена полностью интересам слоя подонков, паразитирующих на хозяйственном строе, возведенном на самых современных философских и идиотских основаниях. Этот слой не производит ничего. Но он и другим ничего не дает производить.

Итак, общественный строй, воздвигнутый на основах материалистической философии —
разных материалистических философиях
— привел, прежде всего, к такой материальной нужде, которая грозит, если не вымиранием,
то по крайней мере физическим моральным вырождением целых племен, слоев и народов.
Жалкие крохи лабораторных достижений тоталитарной науки
бесследно тонут в болоте полного и всеобщего хозяйственного развала.

По пункту четвертому — об отмене смертной казни.

Начав свои карьеры с протестов против смертной казни, как против варварской системы наказания, победившие социалистические партии ввели смертную казнь сначала для своих классовых врагов, потом для своих соперников по социализму, потом для своих товарищей по партии, потом для своих политических братьев — (Бухарин и Рем).

б) Смертная казнь введена для всего населения страны — в том числе для женщин и детей. В СССР смертной казни подлежали дети старше 14 лет. Она применяется по поводам, по каким не применялась никогда и нигде в мире. Все варианты “саботажа”, “вредительства”, “измены народу” и прочего в этом роде караются смертной казнью. И германская и русская революции казнили смертью детей, которых эти же революции лишили семьи, хлеба и Бога. Но эти же революции казнят и самих себя: принцип истребления доведен до логического конца.

в) Смертная казнь получила массовое применение. И в этом своем новом качестве она превратилась в орудие физического истребления целых слоев, наций, классов и рас. В России действует по преимуществу классовый принцип, в Германии действовал по преимуществу расовый. Но человеку, которого ведут на казнь, решительно все равно на эшафоте какой философии отправят его на тот свет: на основах Гегеля, стоящего на своей собственной голове, или на основах Маркса, поставившего гегелевскую философию с головы на ноги.

г) Истребляя враждебные классы или расы, — победивший социализм обескровливает и свои собственные. Как общее правило, истребляются лучшие представители и народа, и класса: те, у которых осталась воля к свободе, воля к сопротивлению, у кого остались талант, инициатива, совесть, нормальный человеческий здравый смысл. Остаются жить пресмыкающиеся. Истребляется все то, что возвышается над пресмыкающимся уровнем. Истребляются лучшие гены грядущих поколений.

д) И, наконец, как завершение карательной и истребительной системы социализма — введен институт заложников. Каре подлежат не только виновный, но и его семья. Или, иначе: наказанию подлежат заведомо невиновные и ни в чем не обвиняемые люди. Это — самая сильная сторона тоталитарных режимов. В очень многих сердцах есть достаточное количество мужества, чтобы смотреть в глаза собственной смерти. Но почти невозможно идти на свою смерть, зная, что за ваше преступление — или за ваш подвиг — власть будет пытать вашу мать или вашу дочь. Институт заложников связывает лучшую часть нации: ту, которая готова жертвовать своей жизнью, но которая останавливается перед жертвой жизнью близких своих.

Итак, смертная казнь вошла в обиход,
стала основным стержнем устрашения масс и удержания власти.
Террор всякой революции — французской, немецкой и русской —
направлен не только против классовых врагов — или расовых врагов —
он направлен против всей нации, — а в перспективе — против всего человечества.
Владыки последовательно революционных стран Робеспьер — Сталин — Гитлер —
ввели террор вовсе не для того, чтобы удовлетворить свою собственную кровожадность,
и вовсе не для подавления расовых или классовых врагов народа.
Вся конструкция революционного и тем более, социалистического общественного строя
является противоестественной конструкцией —
и поэтому может быть поддержана только противоестественными мерами.
Из всех этих мер смертная казнь является основной мерой.
И смертная казнь становится альфой и омегой внутренней политики социализма.

По пункту пятому — о культуре.

Если вся хозяйственная жизнь страны подчинена закону убийства — террору и войне — то вся духовная жизнь подчинена закону ненависти. На ненависти никакой культуры создать нельзя. И если материальная культура кует оружие для мировой власти Робеспьера-Сталина-Гитлера — то этому же требованию должна удовлетворять и духовная культура. Писатели подвергаются цензурным и всяким иным преследованиям не только за то, что они пишут, но и за то, чего они не пишут. Всякое творчество превращается в проституцию, отказ от которой оплачивается гибелью. Советский сатирик М. Зощенко в течение почти четверти века держался на литературной поверхности СССР. Он никак не протестовал против власти. Он сатирически клеймил всякую “мелкобуржуазную психологию”, которая этаким камнем преткновения валяется на шоссе к невыразимо прекрасному “послезавтра”. М. Зощенко — это только третий сорт литературы, первые два сорта вымерли давно. После войны и опьянения победой — даже эта литература показалась излишней. М. Зощенко подвергли “чистке”, заставляя каяться и унижаться и перейти на описания “героев сталинской стройки”. — Так умирает великая русская литература. Так же умерла и поэзия: два крупнейших поэта советских времен — Есенин и Маяковский — покончили жизнь самоубийством. В операх и симфониях партийные бюрократы находят “партийные уклоны”. Химики Ипатьев и Чичибабин сбежали из СССР. Работник в области физики атома — проф. Капица — бежал раньше, но был заманен в СССР и его заставляют работать на разложение атома для сталинских атомных бомб. Из всего того, что мы привыкли называть культурой, остались только: пропаганда мировой власти Вождя и техника, нужная для завоевания этой власти.

Организационная сторона культуры оказалась ниже средневековой. Средневековый школяр мог кочевать из пражского университета в сорбоннский, и из падуанского в гейдельбергский — и он был в курсе всей современной ему человеческой мысли. Сейчас каждый схоласт каждой секты социалистического богословия отделен непроницаемым “железным занавесом” от всего остального мира.

Так, все население Третьего Рейха было совершенно убеждено, что вторая мировая война была проиграна исключительно в результате предательства “удара в спину” — Дольхштосса. Так, население СССР воспитывается в представлении, что американский рабочий голоден и бесправен. Население СССР, Италии и Германии воспитывалось в том представлении, что весь остальной мир — некоммунистический, нефашистский, нетоталитарный, — мир демократии, плутократии капитализма и прочего, прогнил окончательно, разложился морально и физически, и ждет только точка со стороны Муссолини-Гитлера-Сталина, чтобы рухнуть в могилу. Два толчка уже были даны. Два тоталитарных строя уже рухнули в могилу. И на этих могилах уже растут зеленые побеги неофашизма и неонацизма. Ибо и в Германии и в Италии еще остались люди, которые при Гитлере и Муссолини были “всем”, а теперь стали, черт его знает чем. Такие же люди останутся и в России после толчка, который Сталин даст капиталистическому миру. Именно поэтому никакая грязь, вонь и кровь революции не создает никакого иммунитета. Всегда остаются люди, которые питались этой грязью, вонью и кровью — и которые ни для чего больше в мире не нужны. Они уже создают теорию неизбежной германской победы в 1945 году, сорванной Дольхштоссом генеральского заговора 20 июня. Это они создают в России теорию “вот-вот” — Советская Россия “вот-вот” доходила до вознаграждения за все жертвы предыдущих лет — до сбора урожая, посеянного годами лишений и страданий — и вот в этот самый момент, капиталисты, испугавшись невиданного в истории человечества расцвета СССР, — организовали какой-то подвох — вот вроде Дольхштосса, заговора, измены и прочего. Давайте, дорогие ситуайены, геноссе и товарищи, начинать сызнова! Может быть и в самом деле начнут сызнова: французские санкюлоты начинали сызнова раз пять.

+ + +

Все то, что я здесь перечислил, ясно до степени абсолютной бесспорности. Из всех обещаний социализма — не вышло ничего. Самая капиталистическая страна мира — САСШ — является самой свободной, самой сытой страной. Самая социалистическая страна — СССР — является самой порабощенной и самой голодной. Но никакая очевидность не действует на человека, профессионально заинтересованного во лжи. И очень мало — на людей, в этой лжи воспитанных. Пролетарии Европы докатились до уровня Питекантропии. Им есть нечего. Им жить негде. Но они твердо убеждены в том, что именно в этот момент нужно возможно меньше работать и возможно больше получать. Французские горняки оставляют французских банковских чиновников без топлива — те оставляют горняков без заработной платы. Американские моряки оставляют рурских горняков без хлеба, рурские горняки оставляют немецкую промышленность без угля, немецкая промышленность оставляет немецкого мужика без горючего, машин и удобрений, и немецкий мужик оставляет немецкую промышленность без хлеба. Так соединяются пролетарии всех стран.

В начало

9. Восток и запад

В реакционную эпоху истории, закончившуюся 1914 годом, Европа имела время думать. Немецкий бюргер, французский ситуайен, русский интеллигент, за кружкой пива, стаканом вина или рюмкой водки, имели возможность обсуждать и даже обдумывать факты, идеи и программы. Вы можете сказать, что этой свободой Европа воспользовалась плохо — и вы будете правы. Но во всяком случае, в Европе были люди, которые пользовались своей головой не только для ношения головного убора. Кое-какие остатки этих людей прозябают, вероятно, и сейчас — смятые победоносным маршем головных уборов. Не знаю, есть ли у них время думать сейчас. Боюсь, что нет.

Европа переживает полосу хронических землетрясений. Во время землетрясения думать, вероятно, очень трудно. Homo sapiens, ныне населяющий европейские территории, если и думает, то только узко практически: где достать кусок хлеба, вязанку дров и окурок папиросы. Да и это примитивное мышление заглушается ревом всяческих пропаганд, а также слухами, вносящими кое-какую — в общем все-таки здоровую поправку — в эти пропаганды. В катастрофические периоды личной и общественной жизни действуют не призывы к рассудку, действует вопль: то ли “ура”, то ли “караул”. Действует психология паники.

Из всей сложности психических и всяких иных стимулов, свойственных человеческому существу, остались почти исключительно хватательные инстинкты. Причем — некоторая анемия мозгов приводит к тому, что люди хватают и то, что следовало бы хватать, и то, чего хватать вовсе не следовало бы. Польша хватает Штеттин, не дожидаясь “мирного договора”. Советы нацеливаются на Северную Африку, Югославия — на Каринтию, Торез — на Рурский бассейн, бельгийцы, датчане, голландцы — на какое-то “исправление границ”. Немецкий мужик ворует по ночам союзное военное имущество, от которого никакого толку нет, но за которое можно угодить в тюрьму. Европа действует по правилам вольно-американской борьбы — catch as catch can — хватай, что можно, потом разберемся. Разбираться будет очень трудно.

По тому же принципу — “хватай, что можно” — люди ухватываются и за какие-то теории, идеи, термины и слова. Вероятно, не вполне отдавая себе отчет в том, что за эту “захватническую политику” — потом придется кое-чем расплачиваться. Особенным разумом Европа не блистала и раньше, — иначе бы нынешнего социалистического рая она не переживала бы. Но сейчас обращение с мыслью и словом приобрело такой характер, как если бы писатели, публицисты и ораторы считали бы свои аудитории состоящими из сплошных кретинов, — людей безнадежно больных не только анемией мозгов, но и анестезией памяти.

Лидер германских социал-демократов д-р Шумахер — в речах и статьях развивает такую мысль: предоставим Востоку свойственный ему тоталитарный режим. Мы же, европейцы, люди западной культуры, рождены демократами, а мы, немцы, передовой отряд западной культуры на Востоке — должны стоять на страже — где-то то ли на Эльбе, то ли на Одере, то ли, может быть, на Висле — д-р Шумахер предпочитает не выдавать военной тайны стратегической дислокации своих идей. Была германская “Wacht am Rhein”, теперь будет что-то вроде “Wacht am Weichsel”. Та же “культурная миссия на Востоке”, которою оперировали и Вильгельм и Гитлер, только средактированная на потребу эпохи разгрома, бессилия и унижения.

Эта тема варьируется не только на германских выгонах и пастбищах. Всеядное двуногое пережевывает эту тему и в других странах, — “демократия по западному образцу” и демократия — по восточному: славянство и германо-романский мир. Почти по Р. Киплингу: “Запад есть Запад и Восток есть Восток и никогда им друг с другом не сойтись”. Люди с анестезированными мозгами глотают все это даже и без пережевывания: целыми глыбами.

Тоталитарный режим, действительно, существует и в СССР — хотя в 1941 году его так не называли ни немцы, ни союзники. Он существовал и на Западе: нельзя же считать Германию востоком, Италию — Азией, Испанию и Португалию выразительницами истинно славянского мировоззрения. Тоталитарная Франция Робеспьера и Наполеона стояла в центре, а никак не на границах тогдашнего культурного мира. И Сталин и Гитлер строили свои режимы на принципе “государство — это я”, — принцип этот был средактирован никак не на Востоке. Марксистская философия, ныне безраздельно свирепствующая в России, была создана в Германии и Англии. Левиафан государственности, питающийся человеческой кровью, был обнаружен англичанином Гоббсом. Политическая техника нынешних тоталитарных режимов была разработана итальянцем Макиавелли. Самое умное, что по этому поводу можно было бы сказать — что всех нас во грецех родили матери наши, и что все мы мазаны приблизительно одним миром. И болеем приблизительно одними и теми же болезнями, и что от тоталитарного сифилиса не застрахован никто.

Все это нужно бы считать совершеннейшей очевидностью: ни Сталин, ни Гитлер, ни Муссолини, ни Наполеон — решительно ничего общего не имеют ни с Востоком, ни с Западом, ни с таинственной славянской душой грузинского происхождения, ни с норманнской душой австрийского, ни с французской душой корсиканского. И высказывания д-ра Шумахера есть абсолютный вздор. Но есть вещи несколько менее очевидные.

Тоталитарный режим в России возник в 1917 году. И так как воспоминания о Робеспьере уже исчезли из памяти просвещенной Европы, то можно сказать, что этот режим был нов и что люди, которые его строили или помогали его строить, еще не знали, чем именно все это кончится.

Тоталитарный режим в Германии возник на 16 лет позже: русский опыт уже был налицо. И Ленин и Гитлер ликвидировали не “старые реакционные режимы”, — оба они проломали черепа новорожденным демократиям — русской и германской. Так вот: в защиту русской демократии много лет подряд велась жесточайшая в истории страны гражданская война. В защиту германской демократии не поднялся ни один штык

Были ли белые русские генералы “реакцией” или не были — сейчас ответить на это не легко. Но против Ленина восставали не только белые генералы: восстали кронштадтские матросы, ярославские и уральские рабочие, пытался восстать всероссийский союз железнодорожников — и по всему пространству России — в разное время и в разных местах — восставало почти все русское крестьянство. Больше трех миллионов людей бросили свою родину, бежали в эмиграцию, где сидят и до сих пор: вот уже тридцать лет.

Так русский “восток” ответил на насилие над демократией. А — как ответил германский ЗАПАД?

Принцы крови, в том числе и наследник престола, социал-демократы, в том числе и герр Лебе, коммунисты, в том числе и те из них, которые из рядов компартии перешли в ряды СС и теперь вернулись обратно — почти вся Германия сказала Гитлеру zum Befehl! Вся Германия защищала Гитлера — до последней капли крови в последнем подвале Райхсканцлей. Красная армия стала защищать Россию — а, следовательно, и СССР, а следовательно и Сталина, только с того момента, когда выяснились цели Германии. Германская армия пыталась воткнуть нож в спину Гитлера только в тот момент, когда выяснился провал целей Германии.

Д-р Шумахер не имеет никакой возможности не знать всего этого. Если предполагать, что докторский чин д-ра Шумахера не окончательно анестезировал его умственные способности — то можно было бы утверждать, что д-р Шумахер не имеет никакой возможности отделять тоталитарный режим от демократического географическими, национальными или расовыми границами. Но он это делает. Почти то же делал и Гитлер: на Востоке живет раса, привыкшая лобызать кнут. Сейчас в Берлине живет раса, устами Пика и Гротеволя лобызающая серп и молот. В Париже — раса, руками Тореза загребающая московские чеки. Что есть Запад и что есть Восток? И какою границей мы можем отделить совершенно очевидный вздор от вздора, по крайней мере, не совершенно очевидного?

Сейчас, когда германский тоталитарный режим — вопреки истинно героическому сопротивлению всей нации, — разгромлен извне -- участники и наследники этого режима делают демократические постные лица и говорят: они тут не при чем. Их принудили. Их заставили. Если бы они не вступили в партию, то они были бы обойдены очередным чином какого-нибудь рептилин-рата или доктора блудословия. Они, эти люди, совершенно искренни: если бы они не пошли в партию — их чины, карманы, гельтунгстиб и прочее — конечно пострадали бы — как же можно было поступить иначе? На славянском “востоке” люди как-то ухитрялись поступать иначе. Я, Иван Солоневич, сидел восемь раз в тюрьме советского тоталитарного режима и два раза в тюрьме германского. Пойдя в компартию я, вероятно, мог бы получить чин какого-нибудь рептилин-пресс-шефа — я не пошел. Миллионы и миллионы других русских — тоже не пошли. Десятки миллионов заплатили не только чином или карманом, но и жизнью. Какие выводы можно сделать отсюда о “расе рабов” и о “народе господ”, о славянской склонности к тоталитарному режиму и о германской верности демократии?

Все это я пишу не для полемики с д-ром Шумахером. Он, надо полагать, знает свою аудиторию и, вероятно, точно оценивает ее глотательные способности. Да и сам д-р Шумахер является только производной величиной и аудитории и всего того философского развития, которые почти всех нас привели к данному положению вещей. Данное же положение вещей, в частности, характеризуется тем, что культурной, просвещенной более или менее философски и социалистически настроенной аудитории можно предлагать любой мало-мальски мыслимый вздор — и она этот вздор проглотит. Человеческий здравый смысл — не очень уж усовершенствован технически; но он может и он обязан отмечать, по крайней мере, совершенно очевидные вещи. Но, однако, вся сумма современного философского развития привела нас к тому, что именно самые очевидные вещи теряют не только очевидность, а и вообще признание их бытия, замазывается десятками лживых терминов, обходится сотней окольных путей, теорий и вранья — и перед слушателями какого-нибудь д-ра Шумахера восстает картина мира, изуродованная в деталях и в целом. Только что вырвавшись из пролетарских объятий гитлеровского тоталитаризма — Шумахеры называют сталинский — типично восточным явлением. Уровень жизни американского рабочего — поскольку его нельзя скрыть — в СССР объясняется так: подкуп капиталистами верхушки рабочего класса. Голод в СССР объясняется “наследием проклятого царского режима”. Уход Англии из Индии — попытками закабалить народы этой страны. Повальное прекращение работы пролетариями всех стран — лучшим способом добыть возможно большее количество хлеба и пиджаков. И возникающий от всего этого голод саботажем со стороны мелкого собственника — мужика, который работает все семь дней в неделю, который не имеет ни одного отпуска ни разу в десять лет, и которого грабят все пролетарии решительно всех стран — это единственное, в чем они действительно идеологически едины вполне.

Все это кажется совершенне