Еврейский вопрос необъятен для России и бесконечно важен. Знать его необходимо всякому русскому человеку. И чем глубже, тем безопаснее.
К несчастью, даже в математике увеличение количества данных и осложнение их содержания вызывает не всегда одолимые трудности. Что же сказать о социологии, где данные, вдобавок, переменны, а число их неведомо?... С другой стороны, если высшие области математики требуют исключительных даровании, а метод решения уже в значительной мере должен носить субъективный характер, то каковы же первоклассные проблемы социальные в их верховной концепции?!…
Но, если таковы задачи государственного человека либо философа в наше грозное время то среди них, особенно и России, неоспоримо главенствует проблема, как быть с еврейством, равно как с иудаизацией окружающих его народных масс?
Наравне со многими другими, беспомощный пионер на этом скорбном пути, я решил, тем не менее, поделиться своими многолетними изысканиями с просвещенной и доблестной аудиторией господ Членов VII Съезда Объединенных Дворянских Обществ.
Признаю, что оказался ниже и тех требований, которые сам к себе предъявлял. Не могу не заметить, впрочем, что, выдвинув как основной тезис намерение поднять завесу над потаённым международным правительством, заведующим политической алхимией в наши дни, я уже не смел ограничиваться выводами, т.е. общими, так сказать, местами, а счёл себя обязанным установить их, сколь возможно, на исторической почве. Таким образом, предо мною явились одновременно оригинальность вопроса, да ещё в столь заколдованной сфере, и сама многосложность избранного метода.
Увы, на этой трудной, но неизбежной дороге стали возникать целые ряды препятствий, о которых излишне распространяться, ибо тема достаточно за себя говорит. Ясно, что речь моя должна была принимать недопустимые в столь занятом Собрании, хотя всё ещё недостаточные размеры... Приходилось сокращать и сжимать, тем не менее отнюдь не ведая, что же делать дальше? Отсюда невольные, но и немалые погрешности как в построении, так и в отделке речи, тем более печальные, чем настоятельнее и важнее представлялась разработка вопроса по тому её идеалу, какой сложился в моей душе изучением и размышлением.
Параллельно с этим вынужденная быстрота доклада вместе с разнообразием материала не могла не отразиться и на неудовлетворительности стенограмм. Даже при моём содействии, нельзя было, отчасти и за недостатком времени, восстановить подлинный текст речи. Возвратясь в Москву, я попытался исполнить это хотя бы приблизительно, причем озаботился, сколько успел и в редакционном отношении.
Речь появилась в первом издании моём.
Теперь она выходит во втором — пересмотренном и значительно дополненном.
Мне жаль было отказаться от прежней формы именно речи. Не менее достойным сожаления являлось, по моему, исключение всего что уже было для неё приготовлено, но что, за сравнительной краткостью срока, уделенного мне на Съезде, я не успел представить вниманию слушателей и без того утомлённых. Но жизнь не стоит неподвижно. Свершились новые события. Мордкою Богровым во благо “Израилю” предательски совершено убийство П.А.Столыпина. Нельзя было не указать как на это, так и на многое другое...
Среди таких условий я решился согласно прежней схеме, и применяясь к существу речи, дать её вновь — в исправленном и обработанном виде, заранее, как объяснено, предупреждая о некоторой впрочем, не существенной, оригинальности формы.
Священным долгом почитаю ознаменовать прозорливость VII Съезда Объединённых Дворянских Обществ, 12 и 13 февраля 1911 года выслушавшего доклад на тему, которой нигде в Европе не допустили бы страха ради иудейского.
Да будет же настоящий труд воспоминанием.
Nec deus intersit, nisi dignus vindice nodus!.....
1
июля 1912 года.
Алексей Шмаков.
Достопочтенные Господа!...
Sceleratissima qens!…
Сенека — о евреях.
I. Высокая честь, выпавшая на мою долю — говорить в вашем избранном собрании и по такому вопросу, как еврейский, приводит меня в невольный трепет.
Если на сцене истории, проблема о сынах Иуды представлялась неизменно труднейшею и никогда не была разрешена всецело, то, с другой стороны, на пути веков не усматривается и такого положения, в каком находится Россия, поставленная перед задачею, — как быть с теми, на горе нам, пятью с половиною миллионами, которые числятся официально или, вернее, с семью и даже восемью миллионами евреев, которые у нас, в действительности состоят на лицо? Никогда ещё не накоплялось подобных масс еврейства в одном государстве, а потому нигде раньше не встречалось примера столь опасного напряжения вопроса, с чрезвычайною быстротою достигающего кульминации, особенно с 1905 года, когда иудаизм внезапно распространился по всему пространству русской земли и едва не погубил её независимости. На наших глазах, сыны Иуды готовились осуществить свой замысел, выражаемый формулой: “чтобы иметь отечество, надо отнять его у других !...”.
II. Тем не менее, было бы весьма ошибочным предполагать, что ужас событий, нами переживаемых, является проклятием одного текущего времени, не имея корней и провозвестников в минувших веках. Логика всемирно — исторической эволюции и неискоренимость основных свойств кагала равно противятся упомянутой гипотезе. Грозные предостережения в жизни других народов и вразумительность указаний нашего собственного опыта поучали непрерывно и воочию, но, к изумлению, оставались бесплодными, а потому не могли не разразиться катастрофою.....
Во всяком случае, если мы тяжко заблуждались доныне, то не следует, по крайней мере, обольщать себя впредь. Увы, — не только нет основания считать, что раскаты бури прекратились, а, наоборот весьма благоразумно предвидеть худшее, наступившее же затишье рассматривать лишь как зловещую подготовку дальнейших ударов социально-политического урагана. Если за сим, по справедливому замечанию Моммсена, еврейство уже в древности представлялось гнилостным ферментом разложения государств, то в настоящую эпоху, почти монополизировав столь страшные яды, как биржа и пресса, оно стало еще, вне всякого сравнения, губительнее.
По инстинкту самосохранения, присущему всему живому, народы, имевшие несчастие встретить евреев на своем пути либо оказать им гостеприимство, неизменно чуяли беду, сознавали действие отравы и от нее погибали, когда не могли или не умели принимать решительных мер вовремя.
В наши же дни опасность заразы тем более печальна, что распространение её идёт с невероятною, отнюдь неведомою раньше, беспросветною силою...
III. Иллюстрировать это примерами из древнего и нового мира — требование прямой, жизненной необходимости. Но разрешение столь исключительной задачи увлекло бы нас слишком далеко. Таким образом, в данном, по неволе кратком исследовании, мы вынуждены ограничиться лишь немногими фактами русской истории. Однако, и здесь мы в достаточной мере видим, что всегда верное себе иудейство неизменно стремилось направить своё господство по всем трём разновидностям его применения: духовному, экономическому и политическому.
Так, еще на заре киевского периода, раскрылось намерение кагала подвергнуть нас обрезанию. “Жиды хозарстии приидоша” даже к великому князю Владимиру. Он их, правда, выслушал, но затем, — “поплевав довольно, иудейские обычаи отверже”..!
Отстали ли сыны Иуды?... Разумеется, нет. За своё дело они взялись с другого конца.
Уже при Святополке Окаянном, как говорит летописец, евреи имели великую свободу и власть, многие же русские купцы и ремесленники совершенно разорились. В результате произошло то, что и раньше и после, вплоть до княжества Валлийского в наши дни, бывало повсюду. — “Кияне разграбиша двор Путятин, тысячьскаго[1], и идоша на жиды, и разграбиша я”.
Когда же прибыл в Киев Владимир Мономах, “мятеж преста”, но киевляне, всенародно, просили великого князя об управе на жидов, что “отняли все промыслы у христиан”. По зову Владимира, другие князья съехались на совет и у Выдобача, по долгом рассуждении установили закон таков: “Ныне, из всея Русская земли всех жидов высылать и впредь их не впущать; а если тайно войдут, — вольно их грабить и убивать”. И послали по всем градам о том грамоты, по которым везде их немедленно выслали. С сего времени жидов на Руси нет, — а когда который приедет, народ грабит и побивает[2].
К сожалению, в соседней Польше герцог Болеслав с XIII столетия дал убежище гонимым и в Западной Европе евреям. Несколько позже благодетелем “избранного народа” объявился любовник еврейки Эстерки, король польский Казимир, официально именуемый Великим, а в просторечии известный под именем “Мардохея II”. Ему, главным образом, обязаны и мы теми еврейскими же, полчищами, которые, погубив Польшу, отравляют теперь Россию. Быстро размножившись во владениях Казимира, сыны Иуды стали выселяться в Юго-Западные русские княжества, а затем и в Литву.
В Польшу, как сказано, убегали сыны Иуды, преимущественно с Запада. Но их заслуги были давно известны и на Востоке, как о том свидетельствует летопись Нестора и другие источники. Не без оснований же воевал с хозарами, а затем и сокрушил их царство великий князь Святослав. Даже потеряв независимость, они продолжали вредить нам, между прочим, доставляя Батыю оружие, припасы и шпионов. “Помогая своему счастью”, евреи среди потоков крови и стенаний русских людей не замедлили при соучастии татар расселиться по всему Юго-Западному краю.
Вот что говорил местный писатель XVI века Михаил Литвин:
“В страну нашу собрался отовсюду самый дурной из всех народов — иудейский. Он распространился по всем городам Подолии, Волыни и других плодородных областей. Народ — вероломный, хитрый, вредный, который портит наши товары, подделывает деньги, подписи, печати; на всех рынках отнимает у христиан средства к жизни; не знает другого искусства, кроме обмана и клеветы”.
В конце того же XVI века католический епископ в Киеве Иосиф Верещинский писал и так: “Жиды выцедили из нас все имения. Они околдовали нас, как цыгане, и заразили своим дыханием, как волки. Разоряют нас, как хотят, и, к стыду нашему, всех — от низшего сословия до высшего — водят за нос...”
Такова была роль евреев на западе России, не взирая на то, что ещё в 1495 году Александр Ягеллончик, великий князь литовский, сперва под страхом сурового возмездия “отрешил жидов от пера и чернил” [3], а затем, когда и это не помогло, приказал “всю — жидову выбити вон из земли” ...
Обращаясь далее к Малороссии, надлежит узнать, что несмываемым пятном на поляках лежат истязания украинского народа именно через евреев. Отсюда больше всего проистекавшая вековая борьба казачества с Польшею резюмируется в следующем виде. Торжествуют казаки и в мирный договор вносится условие об изгнании евреев из всей Украины. В самый разгар борьбы один из вождей армии Богдана Хмельницкого, Кривонос, писал главному польскому воеводе на Украине князю Острожскому: “А жидов, ваша княжеская светлость, благоволите препроводить до самой Вислы, потому что они прежде всех виноваты, — и вас с ума свели!...” Побеждают поляки, и пишется другой договор: евреям вновь дастся право стать обывателями и арендаторами в имениях королевских и шляхетских. Так тесно связаны были выгоды польских панов, верховодивших всем в королевстве, с интересами евреев-арендаторов, заправлявших всем в их имениях. Коварным иудейским предприятием явилась, risum teneatis, даже подготовка в православных и униатских семинариях священников на кагальный счёт, причём еврей-арендатор строил в имении того либо иного пана церковь, как непрерывно-доходную статью Израиля, потому что, однажды попав в рабство к талмид-хохиму (мудрецу в талмуде), такой еврейский ставленник уже не мог освободиться. Бывало, впрочем, что, увлекаясь соблазнами обета безбрачия, той же участи подвергались и католические ксендзы...
Повествование, как евреи в Малороссии издевались над народом через откуп у польских панов в аренду православных церквей[4], а равно, как путём особой “нормировки” они монополизировали печение куличей и пасох в Светлый праздник, Костомаров заключает выводом:
“И так производя жидовство над христианами, на их же собственной земле, — такую тяжкую наругу (поругание), сами, между тем, свои пейсахи отправляли свободно и проклинали христиан и веру их в синагогах своих, на Русской земле построенных, невозбранно”.
Наряду со сказанным, эту же картину, но уже сквозь слезы и скорбь поэтической души, мы видим как в “Тарасе Бульбе” Гоголя, так и в “Гайдамаках” Шевченка...
Удивляться нечему. — Разве не от блуда, лжи и лицемерия произошло и само поколение Иуды (Бытиё. ХХХVII, 23-27)?!...
Великороссия, быть может, за исключением Пскова и. Новгорода, совсем не зналась с евреями, по крайней мере, до начала сношений с Литвою (жидовская ересь). Хотя основателем секты жидовствующих был, как известно, уроженец Киева, еврей Схария (социнианец-анти-тринитарий), однако, эта ересь руководилась сынами Иуды из Литвы, куда, наконец, после заточения Матвея Башкина, игумена Артемия, Вассиана, Феодосия Косого и др., бежали как сей последний, так равно Игнатий и иные еретики, приставшие там к антитринитариям.
Это вовсе не значит, однако, что кагал игнорировал Великороссию. Подозрительная близость сынов Иуды к Мамаю и его приближённым отягощается, с другой стороны, “благосклонным участием” евреев в поборах татарских баскакав. Сыны “избранного народа” играли здесь ту же, излюбленную ими роль “финансовых советников” и откупщиков, какую усердно, с бесподобным для себя успехом, исполняли они при “концессионерах” всаднического сословия ещё в древнем Риме, а затем — в придворном штате средневековых феодалов либо сюзеренов и, наконец, развращая магнатов либо даже примасов Полыни. Согласно с сим, приглядевшись поближе, трудно не заметить, что кроткое еврейство, не без удовольствия сохраняет означенное амплуа и теперь. Преследуемые, изгоняемые и призываемые снова, дети Израиля явились неизбежными посредниками между откупщиком податей и его жертвами, между деньгами и пустым карманом, выкачивая золото снизу наверх и поднося его королю или помещику с мерзкою гримасою, либо, как губка, впитывающая золото, способствовали “владыкам” изобретать новые налоги, равно как всякие вообще способы добывания чужого добра. Но и у самих евреев оставалось, разумеется, кое-что... Сообразно с этим, и в летописи по Никонову списку, мы, например, под 1321 годом читаем: “Прииде из Орды, в Кашин, Таянчар, татарин, с жидовином, с должником (откупщиком), и многу тягость учиниша Кашину”.
Не без основания, стало быть, издревле остерегался допускать к себе евреев русский народ.
Впрочем, одно горестное, от нас же самих зависевшее, исключение можно, пожалуй, привести и до татарского ига.
Андрей Боголюбский охотно принимал, во Владимире, пришельцев, латинян и православных, показывал им великолепный храм Богоматери, чтобы иноверцы видели истинное христианство и крестились. За подвиги благочестия и “за обращение многих болгар и евреев” летописец особенно хвалит Боголюбского.
В числе таких новообращённых и даже облагодетельствованных самим князем оказались — два еврея Аньбал и Ефрем Мойзич.
— Оба приняли участие в заговоре против него.
— В пятницу, 28 июня 1174 года, заговорщики собрались у Кучкова зятя Петра. Среди них был и Мойзич. Совершив затем варварским способом убийство великого князя Андрея, злодеи предались грабежу, а тело бросили в огород. Здесь его нашёл и стал стеречь верный слуга убитого, — Кузьма Киевлянин. Увидав проходившего мимо княжеского ключника Аньбала, Кузьма не мог удержаться от слез. — “И нача плакати Кузьмище”, говорит летопись. “Господине мой, како еси не очютилъ скверныхъ вороговъ своихъ?!... Или како еси не домыслилъ победити ихъ, иногда побежаа пелки поганыхъ болгаръ?...” И тако плакася. — И прииде Аньбал, ключник, Ясин родом, тот бо ключ држаще у всего дому и надо всем ему волю дал бяше. И рече, взреви нанъ, Кузьмище: “Анъбале, вороже! Сверзи ковер или что-либо подослати или чем прикрыти Господина нашего”. И рече Анъбал: “иди прочь, — мы хотим вывересчи псом!...” И рече Кузьмище: “О, еретиче! Помнишь ли, жидовине, в которых портех пришел бяше? Ты ныне в аксамите (бархате,) стоиши, а князь лежит наг; но молю ти, сверзи ми что-либо!” — И сверже квер и корзно, и обвил его и несе в церковь. И рече Кузьмище:
“Уже тобе, Господине, паробци твои не знают. Иногда бо еси и гость приходил из Царя-града и от иных стран, от Русская земли, если латинин и до всего христианства, и до всея погани, и рече: введете и в церковь, и на полаты, да видят истинное христианство и крестятся, — яко же и бысть. И крести и болгаре, и жидове и вся погани. И ти больше плачют по тебе, а сии ни в церковь не велят вложити...”
Мудрено ли, что посетив наше отечество гораздо позже, в царствование Василия III, Павел Иовий свидетельствует, как в его время русские ненавидели евреев, содрогались при одном их имени и не пускали их к себе как людей презренных и опасных.
Из всего изложенного понятно, что взгляд великорусской земли на сынов Иуды не мог не выразиться формулой: “великого пронырства и мрачного зла преисполнены”... Для объяснения же чрезвычайной безнравственности либо крайней тяжести преступлений в известной среде, русский летописей не находил ничего более вразумительного, как сказать о виновных: “смесишася с жидовинами и навыкоша поганым делом их...”
Это убеждение не могло, конечно, не усиливаться далее с проникновением евреев в самую Москву. Открыв себе доступ, по-видимому, со времени Софии Витовтовны и развиваясь наряду с увеличением здесь числа иностранцев, особенно под видом аптекарей и врачей, заражение первопрестольной евреями отягощалось фактом, что, как и в древнем Риме, они не замедлили приняться за чернокнижие, изготовление эротических либо абортивных напитков, а подчас и за те зелья, которыми выдающиеся лица “устранялись” в Московии раньше и после Михаила Скопина-Шуйского...
Прозорливая политика с ясностью подсказывала, уже в ту пору, что обещает России “избранный народ” в будущем. Таким образом, мы видим, что невзирая на “бескорыстие” ухищрения польских послов выговорить для евреев право торговли, Иоанн Грозный отвечал:
“Они привозили к нам отраву душевную и телесную, — не хочу о них и слышать!” “Жидам ездити в Россию с торгами не пригоже для того, что от них многия лиха делаются, что отварные зелья привозили и христиан от христианства отводили”, — пояснял царь Иоанн. Руководствуясь теми же соображениями государственной безопасности, московские бояре и дьяки посольского приказа раньше и позже, без колебаний настаивали на категорических, в свою очередь, отказах, невзирая иной раз на безвыходность, казалось бы, обстоятельств, среди которых заключались мирные трактаты. Но и сыны Иуды отнюдь не дремали.
Сам тишайший царь Алексей Михайлович вынужден был неоднократно удалять евреев из Москвы, куда они то и дело пробирались, впрочем, опять.
Точно также смотрел на дело и Пётр Великий. — “Я хочу, — утверждал он, — лучше видеть у себя народы магометанской и языческой веры, нежели жидов. Они плуты и обманщики. Я искореняю зло, а не распложаю. Не будет для них в России ни торговли, ни жилища, сколько они о том ни стараются и как ближних ко мне ни подкупают”.
В полной гармонии со всем предыдущим, явился указ императрицы Екатерины I, от 26 апреля 1727 года, следущего содержания:
“О высылке жидов из России:
“Сего апреля 20 дня, Ея Императорское Величество указала — жидов как мужского, так и женского полу, которые обретаются на Украине и в других российских городах, тех всех выслать вон из России за рубеж немедленно, и засим впредь их ни под каким образом в Россию не впускать, и того предостерегать во всех местах накрепко. А при отпуске их смотреть накрепко-ж, чтоб они из России за рубеж червонных золотых и никаких российских серебрянных монет и ефимков отнюдь не вывезли, а буде у них червонные и ефимки или какая российская монета явятся, и за оныя дать им медными деньгами.
Дан в Верховном Тайном Совете”[5]
Государыня Елизавета Петровна ещё определённее высказывалась но данному вопросу (указ Правительствующему Сенату 2 декабря 1742 года):
“Жиды в нашей Империи под разными видами жительство своё продолжают, отчего не иного какого плода, но токмо, яко от таковых имени Христа Спасителя ненавистников, нашим верноподданым крайняго вреда ожидать должно. В виду сего повелеваем: всех жидов мужескаго и женскаго пола, какого бы кто звания и достоинства ни был, с объявлением указа, со всем их имением немедленно выслать за границу и впредь оных ни под каким видом в нашу империю ни для чего не впускать, разве кто из них захочет быть в христианской вере греческого исповедания; то таковых, крестя, жить им позволить, только из государства не выпускать”.
Когда же Сенат сделал представление о неудобстве этой меры для торговли, то на его доклад мудрая Императрица 16 декабря 1743 года, начертала следующую революцию:
“От врагов Христовых не желаю интересной прибыли!”
Гениальная прозорливость этой резолюции раскрывается во всей полноте лишь на наших глазах, когда европейские народы становятся, к своему ужасу, пред проблемою, куда же, наконец, поведёт их равноправие “избранного” народа?!
В свою очередь, рассуждая о евреях синтетически, — с точки зрения не одной русской, а и всемирной истории, столь авторитетный ученый, как Дюринг, приходит к выводу, что они всё поработили бы, если бы сами не бывали порабощены. И вот уже вслед за первым разделом Польши обнаружилось, что, располагая крайнею свободою операций, еврейство действительно явилось здесь тяжким поработителем.
Сведетельствуя об этом, первый же от русского правительства могилевский губернатор, генерал-поручик, а впоследствии генерал от инфантерии и граф М. В. Каховский, с редким мужеством боровшийся против еврейских деспотизма и вероломства, писал в 1773 году генерал-губернатору Белоруссии Чернышеву:
“Евреи — народ хотя и трезвый, но ленивый, плутовской, суеверный, к чистоте не приобыклый. Все они — пришельцы и умножаются там, где правление слабое и не наблюдающее правосудия. Живут обманом и трудами крестьянскими. Находят все средства задолжать обывателям и тем, по принуждению, терпимыми себя быть заставляют”.
“Должны всем, у кого только занять было можно, а напоследок, намеренно, делаются банкротами. Хитрым и ласкательным вымыслом входят в милость и покровительство у знатнейших здешнего края жителей, дабы только кредит свой подкрепить, так и в судах, через протекцию, дела запутать. Народ несправедливый, злобный. С ворами и разбойниками имеет сообщение”.
“Из них всякий на всё в состоянии покушение сделать”.
“С их сообщества, в здешнем краю умножаются преступления.
Они подлых людей умышленно подговаривают промышлять воровством. Им дана здесь воля и все способы к изнищанию крестьян доставлены. Без трудов — одним обманом, они в сих местах пропитание имеют. — Обманов же еврейских такое множество, что их описать трудно, а короче сказать так: что ни евреин, то и новый вид обмана!...”
Поразительная, даже беспримерная по глубине и меткости характеристика эта явилась одним из важнейших поводов командирования в Литву и Белоруссию Г. Р. Державина — для определения необходимо мероприятий русской власти.
Державин был умный и честный человек, а потому, стремясь избежать опасностей, кагал, согласно своему обыкновению, оклеветал его. Ещё не успел Гавриил Романович вернуться в Петербург, как лживый донос едва не выразился в предании его Сенатом суду за ... изнасилование еврейки! Лишь с большим трудом удалось ниспровергнуть клевету, энергично поддерживаемую как личными врагами неподкупного государственного деятеля, так и предателями — шаббесгоями...
Тем не менее, сам факт столь отвратительной невзгоды, чуть не погубившей даже Державина, нагнал страха на противников кагала и придал ему дерзкую самоуверенность.
Благодаря масонским проповедям “веротерпимости”, равно как иным, более “звонким” аргументам, число либеральных, in principe, сторонников еврейства среди петербургских чиновников постепенно увеличивалось.
Через несколько дней по воцарении Екатерины II, сенат поднёс ей “единогласную” резолюцию о разрешении евреям приезда в Россию. Императрица приказала отложить этот вопрос, а со временем, не смотря на сильное влияние масонско-философских учений XVIII века, разрешила евреям селиться только в безлюдных степях Новороссии и Тавриды. После раздела Полыни Екатерина хотя и дозволила бывшим там евреям остаться на прежних местах, однако, во внутренние губернии России не допустила их.
Императрица также вовремя обратила внимание и на главную опору евреев — масонство. При ней все масонские ложи были закрыты.
В начале XIX столетия еврейство уже располагало в Петербурге немалым контингентом союзников, а затем, через банкира Перетца увенчало свои замыслы подкупом Сперанского, который и положил начало крупным иудейским гешефтам в Великороссии. Он именно должен быть признаваем одним из основателей надвигающегося порабощения сынами Иуды нашей многострадальной родины...
Гроза нашествия полчищ Наполеона быстро разоблачила, однако, заслуги Сперанского перед Израилем. Евреи не только распространяли фальшивые ассигнации для подрыва русского государственного кредита и служили Наполеону разными другими путями, но во вред нашим войскам, усердствовали и в качестве шпионов.
Независимо от других источников, следует внимательно почитать мемуары виконта, генерала Сэгюра[6], участника войны 1812 года, дабы постигнуть всю глубину замечания Бисмарка, столь ужасно воспользовавшегося еврейством же в 1870 году против Франции.
“Я не знаю, — сказал железный канцлер, — для чего могли бы еще годиться евреи, если не для того, чтобы служить шпионами?!...”
Нет равным образом и у Сэгюра ни одного упоминания о сынах Иуды, где он отзывался бы о них без отвращения, именно как о врождённых изменниках.
Но когда еврейство себя показало в особенности, так это в страшный период отступления “великой армии” среди тех невиданных никогда ранее бедствий, которые довели её, увы, до людоедства, а затем и до совершенного почти истребления.
У Сэгюра читаем:
— “Литовцы, которых мы покидали на произвол судьбы, столь тягостно скомпрометировав, подбирали, однако, наших раненых и умирающих, сколько могли, давая приют и помощь, — тогда как всячески покровительствуемые нами евреи отталкивали всех прочих. Они проделывали и нечто худшее. — Картины невыразимых страданий доводили их бесчеловечную жадность до бешенства. — Тем не менее, если бы, спекулируя ужасами наших невзгод, их гнусное корыстолюбие довольствовалось продажею на вес золота гнилых продуктов, история пренебрегла бы осквернением своих страниц через эти отвратительные подробности. Но что, заманивая наших раненых с целью грабежа, а затем, при наступлении русских, выбрасывая больных и умирающих через окна и двери своих домов, евреи заставляли свои ограбленные донага, истекающие кровью жертвы умирать на морозе, и что, как бы рассчитывая заслужить перед русскими, эти подлые варвары подвергали несчастных новым истязаниям, — столь страшные злодеяния должны быть заклеймены позором перед веками нынешними и грядущими!...”
“Правда, теперь, когда мы беспомощны, возможно, что негодование против таких чудовищ окажется в этой юдоли плача единственным для них воздаянием. Но ведь настанет день, когда сами убийцы последуют за истерзанными ими мучениками, и в божественном правосудии мы, без сомнения, найдём отмщение за себя!...”
IV. До сих пор не установлено документами, принимал ли “избранный народ” участие в разделах Польши?... Известно лишь, что два какие-то еврея предлагали нечто подобное Петру Великому, который их, однако, прогнал. Во всяком случае, есть большое вероятие, что обстоятельства, которыми вызывались разделы, происходили не без содейстия евреев. Пересытив и отравить своими гешефтами эту страну — рай для евреев и ад для крестьян — “избранный народ” хорошо понимал, что это не может продолжаться без конца, как не мог не сознавать и того, что его никуда не пустят к себе добровольно. Отсюда среди евреев должно было возникнуть стремление перейти в подданство соседних держав через размежевание Польши. Так или иначе, но мы видим, что в своём песнопении вероломства — “Конрад Валленрод”, не без цели, конечно, дал Мицкевич свирепую картину заражения испанских войск чумой, как предсмертным подарком побежденных мавров. От умирающей Полыни мы, в свою очередь, приобрели три миллиона сынов Иуды, как зачумлённый поцелуй Альманзора...
В пророческом ясновидении, рисуя как страдалец за родину плоды нашествия иудаизма на Россию, Ф.М. Достоевский почти дословно предсказал то, что совершается теперь. На страницах же “Дневника писателя” за 1877 г., в статье “Pro u contra” он говорит:
— “Наверное, нет в целом мире другого народа, который столько бы жаловался на судьбу свою поминутно за каждым словом и делом, на своё мученичество, как евреи. Подумаешь, не они царят в Европе, не они управляют политикой, внутренними делами, нравственностью государств!...”
“Мне иногда в голову приходила фантазия, ну что если бы, в наследство от Польши, поступило три миллиона не евреев, а русских, евреев же было бы восемьдесят миллионов?!... Во что превратились бы русские, и как бы евреи третировали их? Позволили бы молиться свободно? Не обратили бы прямо в рабство? Хуже того, не содрали ли бы кожу совсем? Не выбили бы их дотла, до окончательного истребления, как проделывали с чуждыми народностями в старину, — в древнюю свою историю?!...”
Вглядываясь же, при существующих условиях в неимоверное размножение сынов Иуды и задумываясь над смертоносным возрастанием их тлетворной тирании, Ф. М. Достоевский не мог не придти к выводу, что если русскому народу суждено погибнуть, то несомненно, через евреев. “Жиды погубят Россию!...” — предвещал великий мыслитель наш, но мы его не слушали...
А между тем, уже по “конституции” составленной декабристом масоном Пестелем, на ряду с оставлением в крепостном рабстве многих миллионов русских крестьян евреям даровалось полное равноправие и, чуть ли не в качестве высшего государственного учреждения России, создавался Великий Иудейский Синедрион[7]. Надо ли удивляться, что первым кандидатом в состав временного правительства декабристы считали и проживавшего в доме Перетца в С.-Петербурге Сперанского?... Вторым же кандидатом являлся граф Н. С. Мордвинов, благодаря которому замучившие в 1823 году христианского младенца в Велиже, евреи оправданы[8]. С тех пор много воды утекло, а уже один 1905 год должен, казалось бы, нас вновь научить многому.
V. Как бы ни было, однако, печальным всё изложенное выше, далеко, впрочем, не обнимающее и самой сути еврейского вопроса, всего поразительнее — это непостижимая беспечность современных государств, а в особенности России. По примеру других стран мы тратим свыше полумиллиарда рублей ежегодно на защиту от мнимых внешних врагов, но ничего не предпринимаем для обороны от такого внутреннего врага, как еврейство. Увы, мы поступаем наоборот. Откармливая и размножая сынов Иуды именно за счет военных подрядов. Мы, сверх того, снабжаем детей Израиля опасным и унизительным для нас иммунитетом даже в интендантстких процессах. Приходя в содрогание при одной мысли о чуме на Дальнем Востоке, мы как бы совершенно забываем, что чума пройдет, а евреи останутся...
VI. Таковы условия, при которых вам, милостивые государи, угодно было не только поставить на очередь иудейскую проблему, но не полагать и формальных границ при её рассмотрении. Это – подвиг государственной мудрости, деяние тем более благородное и прозорливое, что оно беспримерно. История не в состоянии указать другой коллегии или собрания любых представителей страны, столь же мужественно вдохновляемых любовью к отечеству.
VII. А всемирному еврейству не следует ни удивляться, ни, тем паче проклинать нас. В талмуде сказано: “Кто любит гоя, тот ненавидит своего Творца!”. Защищаясь от такого, священного для сынов Иуды, закона, мы исполняем свой долг и не в праве от него уклоняться. Все, что в этом мире имело начало, не может не иметь конца. Так пусть же евреи позабудут наконец о том кагальном аргументе, который доныне приносил им столь безграничные результаты. Восстание против иудейской тирании никак не означает, будто иноплеменники предпочитают патриотизм свободе”. Нет, свобода есть прежде всего восстание против еврейства под знаменем именно любви к родине!...
Действительно, где и когда ещё было видано, чтобы в годину тягчайших испытаний ниспосланных судьбой, столица государства избрала в свои “профессора” и “освободители”, посылая своим первым ставленником и в первое же законодательное собрание, еврея?... Между тем, первопрестольная Москва отправила именно как первого своего депутата, в первую же Государственную Думу, excusez du peu, бывшего поляковского приказчика Мовшу Янкелева Герценштейна!
Как это понять?!...
Тем не менее, даже на днях явился, буде сие возможно, факт еще более знаменательный. Прошёл, говорят, самый угар революционного безумия и наступило, если не успокоение, то, но крайней мере, такое течение событий, когда, по-видимому, есть время осмотреться и порассудить. Что же видим мы?... Не далее, как вчера, третья Государственная Дума, внезапно решилась на то, чем не позволяли себе рисковать и первые две думы. Она положила начало уничтожению черты еврейской оседлости, то есть узаконению равноправия евреев, как с завидной откровенностью на думской же трибуне порадовал россиян московский же ставленник Маклаков...
Как уразуметь сие?...
И всего горестнее то, что означенные, явно нелепые факты, разумеется, не случайны. Они свидетельствуют о глубоких и сокровенных причинах, о тяжком национальном психозе и безысходном отчаянии, из которых проистекают наравне со многими другими явлениями данного порядка.
К сожалению, у нас нет пока времени для сколько-нибудь систематическою обозрения столь необыкновенного по важности предмета, приходится сжать исследование до крайних пределов, а потому ограничиться лишь самыми общими, подчас отрывочными и как бы случайными указаниями. Но не напрасно говорят: c’est le premier pas qui coute. — Совершая первый шаг мы уже, надеюсь, не остановимся.
VIII. Засим, если даже в европейской литературе, увы, не существует энциклопедии еврейского вопроса, то настал момент когда следует над нею поработать в России. Пришло для нас, русских, время уразуметь евреев, которые ни во что не верят, а дерзают на всё!... Пора, в самом деле, прекратить то смехотворное положение, в котором по приказу тех же евреев и их приспешников — масонов, пребывают современные, как они себя называют, культурные народы, вероломно сбиваемые с толку, постыдно разрешающие кагалу водить себя за нос!...
Теперь, кажется, уже ни для кого не тайна, что, с позволения сказать, “великая революция” представлялась в действительности кровавой опереткой, инсценированной надменным Альбионом при благосклонном участии всемирного кагала и масонства. Но тогда как для разоблачения этого замысла потребовалось целое столетие, были ещё в ту эпоху люди, ясно понимавшие дьявольскую игру Великобритании. Сюда относятся Лефранк, зарезанный вследствие своих разоблачений, Робизон и в особенности Баррюэль[9].
Но, проделав через террор “конституцию со взломом”, евреи оказались монополистами и всех выгод, которые для них проистекают отсюда логически. Как и все иные, а в частности как наш 1905 год, революция XVIII века во Франции послужила на пользу только еврейству, ибо всякое разрушение власти, т. е. объединение сил иноплеменников, не может не отдавать их на произвол самой свирепой из потаённых организаций — веками скованного кагала.
Было бы уже позором, если бы арийцы подчинились евреям за невозможностью сопротивления. Настолько же это становится унизительным и печальным, когда мы встречаем порабощение добровольное? В наши дни арийство даже пятнается беспримерным на историком пути, стадным обожанием иудаизма? — “J’ai vu, — c’est dire tout”, — негодует Вольтер, — “Le jesuite adore” !...” Каково же нынешнее гонение “угнетённому племени”, когда ещё в древнем Риме один вид еврея возбуждал хохот?!...
“Когда еврей начальствует — он всегда жесток. Как правитель, — деспот, как священник — тиран. Проповедь еврея исполнена проклятий. Как воин, он подл и беспощаден; как философ — его спокойствие низость, как купец — его торговля обман!... Семейство для него — грабительская ассоциация. Любовь — одно чувственное наслаждение!...”.[10]
“Ни стыда, ни жалости” основной иудейский девиз...
Никакая алхимия не способна добыть золотое поведение из свинцовых инстинктов.
“С’est une rase a part – incapable de tenir sa parole et de faire acte de justise, a moins que son interet ne l’y oblige”, удостоверяет Ренан, отнюдь не враг евреев.
“Ils sont avant tout intrigants et fourbes. Ils n’ont d’autres ressources que la ruse. Toute leur forse est dans l’art de tromper”, — свидетельствует Лакретель.
“Le fait de consommer sans produire, c’est-a’-dire de vivre aux d’epens d’autrui, constitue le parasitisme. Le meme fait, etablit a l’etat de systeme et s’exercant au moyen de l’accaparement des signes servant a l’echange des richesses, constitue la juiverie”, — говорит Ширак. А если, по меткому определению Тиодиера, “la politique est l’art de d’eguiser son interet particulier en interet general”, то именно такова политика иудейская.
Но это коренное свойство всякой политики, как отхожего промысла, приобретает у сынов Иуды ещё одну неподражаемую и в наивысшей мере им присущую своеобразность. К господству они идут через раболепие. Omnia serviliter pro domination. С другой стороны, свои злодеяния кагал неизменно и, нельзя не признать, “художественно” совершает под контрабандным флагом “высокого и прекрасного”...
Отсюда неизбежен, также sui generis, результат.
Фальсификация идеалов через подлог свободы и спекулирование нами наряду с беспощадным истреблением супостатов — таковы главенствующие явления нашего времени, этой, никогда ещё не виданной раньше, сцены триумфального шествия Израиля.
Гои же не должны отнюдь ничего знать ему неугодного.
Газеты, иерихонские трубы кагала, создают ему репутацию величия беспорочного, а биржа за счёт гоев же оплачивает пресмыкающихся у его ног вожаков “общественного мнения”, равно как сильных мира сего, которые могли бы покуситься на его обуздание. Трудно поверить и, однако, за редкими исключениями, ни в одном библиографическом либо в новом энциклопедическом лексиконе имени Баррюэля не значится, и это, не взирая на факт, что те же лексиконы пестрят, особенно в наше либеральное время, всевозможными иудейскими ничтожествами. А что касается еврейства вообще и, в частности, талмуда, то кроме диффирамбов даже у Ларусса читатель, уж разумеется, ничего не найдёт...
IX. Таковы баррикады, встречаемые на пути исследования еврейского вопроса. Но сказанное относится, да ещё далеко не сполна, лишь к одной области затруднений. Общее же перечисление их увлекло бы нас бесцельно в сторону от существа дела. Необыкновенную сложность проблемы мы достаточно сознаём и помимо этого. Однако, есть ещё точка зрения, весьма немаловажная, а между тем нередко оставляемая без должного внимания. Серьёзность предпринимаемого нами анализа определяется, в частности, фактом, что еврейский вопрос — только частный случай мировой борьбы арийцев с семитами.
Таким образом, нельзя не бросить хотя бы суммарного взгляда на её развитие.
— “Les semites c'est /'ombre dans le tableau de la civilisation, le mauvais genie de la terre. — Tous leurs cadeaux sont des pestes!... “
Gustave Tridon.
I. Расы отличаются друг от друга столь коренными, безусловными и неустранимыми признаками, что игнорировать их существование немыслимо. Устойчивость расовых типов, в свою очередь, настолько сильна и непоколебима, что перемена среды решительно бессильна нивелировать их наглядным тому доказательством служит в особенности еврейство. Согласно с этим недопустимо и какое-либо сомнение в принципиальном различии языков. Способы их образования в расах чужды взаимно. И если классификация сравнительной филологии ещё нуждается, быть может, в некотором пересмотре, то, без сомнения, при каких-либо условиях нельзя было бы оспаривать идею, что урало-алтайская, арийская и семитическая семьи языков проистекают из совершенно разных источников, Здесь несоизмеримо всё. Лексикология в этих областях лингвистики встречается с формами ясно характеризующимися врозь. Особливыми являются и самые моделирования голоса.
Разнообразия, сюда относящиеся, безграничны. Интонации рас запечатляются и на физической, и на моральной сторонах. В частности, исследования показывают, что тогда как одна часть человечества проводила жизнь в повозках, другая наоборот, знала только палатки. Иные племена питаются главным образом молочными продуктами, а другая, как в некоторых частях Китая и Кохинхины, совсем не употребляют в пищу молока, либо даже не доят коров, древние же ацтеки и вовсе не имели домашних животных. Но безотчётному наитию большинство людей сознавало, что Бог, создавший железо, рабства не хотел, а потому благороднейшею из профессий почитало звание воина. Однако, рядом с этим наблюдается не только у хамитов, отчасти и у семитов, но иногда и у монголов (в Китае), такой позор раболепия, когда из жажды торгашества на пути гибели Вавилова и Ниневии, в Гире и Сидоне, а затем в итальянских республиках средних веков военная служба считалась напротив унизительной.
Язык есть отражение народного характера, а сходство языков — прямое доказательство единства происхождения. В этом отношении едва ли не самым знаменательным является ближайшее, кровное родство евреев с финикиянами. Они — родные братья и по языку, и по мировоззрению. С другой стороны, мы видим то, что, пребывая на низшей сравнительно с другими степени культуры и неизменно определяясь такими, между прочим, свойствами, что она готова есть всё вплоть до себе подобных, а самым отвратительным для европейца запахом наслаждаться, чёрная раса оказывается и в духовном родстве с наиболее нечистоплотной в нравственном отношении расой — семитической. Для наречий негритянских явно неуместно малейшее подозрение в какой бы то ни было связи с языками Индии и Европы; наоборот, усматриваются интимная близость, очевидное сходство с языками Ассирии, Иудеи, Ханаана и Ливии... Смешение этих рас даёт на островах Тихого океана самых гнусных дикарей или свирепых каннибалов, каковы папуасы Новой Гвинеи. Не помогает семитам и примесь алтайской крови. По Чемберлену, евреи, например, оказываются именно негро-монголо-семитами...
Белая раса, идеальными представителями которой по красоте должны быть почитаемы не древние греки, а родственные славянам сарматы, нигде в анналах человечества не замечается в состоянии дикости. Она, во-истину, творец знания, цивилизации и прогресса, она по праву обладает Европой, откуда сыны Иуды теперь не прочь, однако, её вытеснить. Уже за XVIII веков до нашей эры, кельты сражались на берегах Гаронны (во Франции), а обитавшие некогда и по Гвадалквивиру славяне, без сомнения, живут в Европе свыше четырёх тысяч лет. Увы, против них-то больше всего и направлен современный гнёт иудаизма.
Раса есть основной фактор в социальных и государственных проблемах, бесплодны попытки закрывать перед этим глаза. Опасны и нередко гибельны мероприятия, для которых не она признаётся фундаментом. Бесцельны отговорки, что нет чистых рас, либо утопии, что смешение рас даст, наконец, единое человечество. На египетских пирамидах не трудно убедиться, прежде всего в неискоренимости еврейского типа.
II. Установив изложенное, хотя бы только в самых общих чертах, мы останавливаемся, как потому что не видим необходимости в дальнейшем анализе вопроса о расах, затронутого лишь попутно, так и в виду факта, что тема необъятна. Конечно, было бы вразумительнее, раскрывая ход событий, рационализировать их, т. е. устанавливать и их зависимость от совокупности производящих причин. Но такая задача не совместима с сегодняшними рамками.
Положение вещей таково, что чем более изыскания наши проникают в ночь прошедшего, тем сильнее сгущается мрак, самая почва исчезает, наконец, под ногами, разверзаясь в бездонную пропасть. Рано или поздно, а наступает заколдованный момент, когда наши взоры не различают уже ничего, кроме призраков и неясных теней. Истина насмехается над самыми крайними усилиями историка, отступая всё дальше и глубже, пока не станет вовсе недосягаемой под охраной целых легионов басен и легенд, которых никакая научная артиллерия уже рассеять не в силах ... Таким образом, нам, по возможности, следует держаться реальной почвы, ибо только отсюда мыслимы практические выводы, а о них, разумеется, надо памятовать больше всего.
III. Бывая в Люцерне, нельзя не посетить диорамы Альп.
Зритель входит в совершенно тёмный зал и некоторое время остаётся во мраке. Внезапно поднимается занавес и сразу открывает восхитительную панораму гор и озёр, ледников и долин, уходящих в небеса снежных вершин, бесконечных лесов, диких утёсов, скал, глетчеров и пропастей, частью зияющих своими изуродованными краями, частью предательски занесённых снегом... Удивительные эффекты освещения дают попеременно картины утра, полудня и солнечного заката, а явление альпийских сумерек, мрачные и чудесные переливы розовато-багрового света, то, что у местных жителей называется “аль-пен-тлюн”, завершают странное и сильное впечатление...
Вдруг, вы опять в тёмном зале и опять со своими думами...
Но вот занавес взвивается снова, и перед вашими очарованными взорами проходят одна прекраснее другой, картины торжественной и дивной природы. Вот Монблан и Шамуни; вот Юнгфрау, Монтроза и Грос-Глёкнер; вот ещё целый ряд снеговых высот с неудобо запоминаемыми названиями; ещё далее — монастырь св. Бернарда, Интерлакен, Женевское озеро; нот упоительные пейзажи озера Четырёх кантонов; вот Риги и её Zahnrad-Bahn, a вот и гора Пилатус, окружённая таинственными и грозными средневековыми легендами... Ещё минута, и перед вами мертвенный Констанц с его пустынным боденским озером, этим “мёртвым морем” Швейцарии, как бы поныне отражающим скорбную эпопею Иоанна Гусса... Невольно приходят на ум величавые строфы Тараса Шевченко[11]:
— “Кругом неправда и неволя.
Народ, замученный, мовчыт —
А на апостольским престоле
Чернец годованый сыдыт;
Людскою кровию шинкуе[12]
И pau y наймы отдае...
О, Боже! Суд Твий правый всуе
И всуе царствие Твое!
Наконец, занавес падает в последний раз, и вы уходите в необыкновенном, мистическом и мечтательном настроении духа. Но уличный шум и суматоха обыденной жизни скоро возвращают вас из заоблачных высот в низменный мир действительности.
Нечто подобное должен испытывать единственный, по его мнению, зритель всемирной истории — “вечный жид”.
Времена и поколения, народы и царства неожиданно появляются перед ними из мрака; растут, крепнут и расцветают; вянут, гибнут и рушатся, сменяя друг друга без перерыва, один он остаётся.. И у них бывал свой расцвет, свои полдень и закат; и они иногда блистали кровавым, медленно замирающим светом исторических сумерек... Но в роковую минуту занавес всё-таки падал, а еврей уходил продолжать своё дело, пока в мировой панораме не будет поставлена серия новых картин...
От одного спектакля до другого, при участии своих же сродников — иных семитов, он подчас изменял саму программу представления, держась, однако, подальше от закулисных электрических батарей.
Ниневия и Вавилон, Тир и Сидон, Иерусалим и Тивериада, Карфаген и Багдад, Севилья и Альгамбра, Гренада и Кордова, Лангедок, эта Иудея Франции, Венеция с её Шейлоком и Франкфурт на Майне с его улицей “Красного Щита” (“Rothschild”), колыбелью Ротшильдов, Новый Ханаан — Вена с подвластными ей, но преимуществу славянскими землями, а затем Варшава, Бердичев, Одесса и Вильна, — таковы названия главных “ложь”, откуда семиты, попеременно наблюдали всемирную трагикомедию, хотя далеко не всегда лишь в качестве зрителей...
О, нет! Как всякому известно, они не довольствовались пассивной ролью. Уходя за кулисы, они сеяли там ложь, предательство и нищету, как бы отнюдь не желая оставлять монополистов того примаса Венгрии, которому принадлежит известный “практический” рецепт: “Opportet facere Hungarian miseram, postea mendicam, deinde catholicam!”.
Ещё только добиваясь звания всемирного режиссёра, самые пронырливые из семитов — евреи мечтают и о независимой антрепризе.
В конечном же идеале они видят себя владельцами такой труппы актёров-рабов, где лучшие балерины и примадонны шара земного будут наполнять гаремы социал-талмудистов; первые любовники станут евнухами сераля; благородные отцы и резонеры получат ливреи дворецких; первые и вторые комики поступят выездными лакеями, а вся прочая людская челядь пойдёт строить золотые пирамиды для возвеличения детей Иуды в роды родов...
IV. То, что мы наблюдаем теперь, печально, а нередко и ужасно. Но не в первый раз на сцене истории семитизм объявляет смертельную ненависть арийскому миру. Уже на заре жизни европейских народов, когда их праотцы пребывали ещё в Гинду-Куше и Парапа-мизе, — в легендарную эпоху Немврода и Семирамиды, когда чистые и светлые арийские племена созидали торжественный цикл Ведь и пели дивные гимны Авроре, они уже подвергались нападениям монголов или урало-алтайцев с С.-В. и семитов — с Ю.-З. Слабые численно, арийцы не выдерживали натиска врагов и распались на две ветви.
Одна направилась к берегам Инда и Ганга, спустилась в Индостан и бесследно исчезла для другой на пятьдесят столетий. Когда евреи были ещё ордой полудикарей, бродивших в пустыне, у арийцев Индостана существовало уже несколько философских систем, а немного позже их гений открыл коренной принцип новейших изысканий в Европе — о единстве силы и материи. Свет арийского духа направился из Индостана на бесчисленные массы монголов и малайцев Азии, двинув их умственную и религиозную сферы. Между тем, для Европы лишь в восемнадцатом веке обнаружилось, что язык браминов и Будды, как и наставления благороднейшего из законодателей. Зороастра, относятся к санскриту — первоисточнику всех европейских языков, за исключением разве говора басков в Испании, равно как урало-алтайских наречий: венгров, турок и финнов с их мелкими подразделениями.
Другая ветвь, так либо иначе отбиваясь от развратных и жестоких семитов, понемногу оседала на пути в Сирии и Малой Азии, под именами аморреев и филистимлян, а также племен, заселивших Мизию, Карию, Лидию, Фригию, Пафлогонию и Понтус; вслед за тем, перешла Гелеспонт, проникла на Балканский полуостров, в Карпаты и частью на юг России, частью же поднялась по Дунаю в страны, впоследствии известные под названиями Дакии, Паннонии и Южной Германии, перешла Альпы и Пиринеи и распространилась до крайних пунктов Европы. Но в Элладе арийцы снова встретили семитов финикиян, а несколько позже на юге Италии и Сицилии — карфагенян. Каковы были впечатления этой встречи, мы видим уже в Одессе, где Гомер, назвав финикиянина-семита, прибавляет:
...”Обманщик коварный, злой кознодый, от которого много людей пострадало! ...”
Не то ли самое мы читаем о евреях в Библии?... — “И подали ему (Иосифу — кушанье) особо, и им (отцу и братьям Иосифа) особо, и египтянам, обедавшим с ним, особо, ибо египтяне не могут есть с евреями, потому что это мерзость для египтян” (Бытие, XLIII, 32). “По действию руки крепкой, он (фараон) даже выгонит их (евреев) из земли своей!” (Исх., VI, 1). В начале пребывания евреев, Иосиф, собрав у египтян хлеб про запас — на случай голода, отобрал затем у них, за их же хлеб, всё имущество, движимое и недвижимое, а жён и детей, да самих египтян обратил в рабство (Бытие, XLI, 37,49, и 56, и XLVII, 14-21). Наоборот, своих родственников он не только снабдил, за счет египтян же, всем хозяйственными обзаведением, но и поселил в лучшей части земли египетской (Бытие, XLVII, 11 и 12). Конец своего кочевания в Египте евреи, сильно размножившись, ознаменовали тем, что выманили у туземцев драгоценные вещи и одежды, а в заключение бежали, оклеветав, наконец, собственного Иегову, будто он именно приказал им сделать это, — да ещё четырежды о содеянном повествуют (Бытие, XV, 14; Исх. III, 21 и 22; XI, 1-3 и XII, 35 и 36). И ушли евреи с большим имуществом (Бытие, XV, 14)!...
V. Кровью и слезами залиты летописи целых веков пребывания арийцев в Греции и Архипелаге. Мифы Тезея и Минотавра, как отражение горя и ужаса перед человеческими жертвоприношениями финикиян за счёт самого цвета юношей и девушек Эллады, разбойнически похищаемых у семейного очага и сжигаемых заживо, дают ключ и к троянской войне.
Парис, морской пират по профессии, не только похитил Елену, но, как подобает истому семиту, обокрал её мужа, и ... бежал в Египет. Допрошенный и сбившийся в показаниях, он, по приказу фараона, был изгнан и снова ... бежал. Куда?... Ну, конечно, в тогдашний Бердичев (Сидон), а уже оттуда вернулся в Трою[13].
По окончании войны, Эней, принц троянский, куда в свою очередь направился прежде всего? Разумеется, в Карфаген (смотри Энеиду Виргилия).
Сводя итоги и сокрушая кровожадное гнездо жрецов Мелькарта (Молоха) и Дидоны, чем в особенности был поражён Сципион Африканский, в главном храме Карфагена?... Картиной, изображавшей троянского коня...
Среди указанных обстоятельств, невозможно допустить, чтобы из-за одного похищения Елены поднялась вся Греция, да ещё стала бы продолжать войну в течении десяти лет. Причины её лежали гораздо глубже и сводились к необходимости для эллинов свести, наконец, счёты с вероломными и жестокосердными варварами — семитами.
Если Троя не была Шкловом, Вильной или Бердичевым, то состояла вассалом царя ассирийского, и подобно Одессе, являлась городом семитизированным вообще[14]. А если евреи оказываются по крови и языку ближайшими родственниками финикиян, то по той ярой свирепости, которая главным образом характеризует семита, они могли конкурировать разве с ассирианами, евреи же, кстати, были выходцами из царства вавилоно-ассирийского. Таким образом, троянская война должна, несомненно, быть рассматриваема, как дуэль, закончившаяся, к счастью, торжеством арийцев над семитами.
V. Что дело обстояло именно так, это подтверждается клятвой, принесённой пятьсот лет спустя, над могилами павших троянцев Ксерксом отомстить за их погибель. Нe будучи прямо семитом, Ксеркс являлся, однако, представителем семитического Востока и союзником финикиян, которые со своей стороны, помогали ему в походе не Грецию. Знаменательно также, что по согласному свидетельству Юстина и Диодора Сицилийского, карфагеняне равным образом находились в союзе с персами.
Для блага человечества мировые сочетания уже в описываемый период развивались, однако, таким путём, что в тот самый день, когда греки оказались победителями при Саламине, карфагенская армия потерпела при Гимре поражение от Гиона Сиракузского.
VI. Не прошло за сим и двух столетий, как, двигаясь по закону исторической реакции на Восток, Александр Македонский, в свою очередь на могилах некогда осаждавших грозную Трою греков, поклялся прославить честь их оружия вновь.
VII. Та самая политика в Ост-Индии и Европе, какая служит наглому и мрачному корыстолюбию Великобритании, истощая терпение народов и правосудие Немезиды, увлекала и карфагенян сеять смуты в Великой Греции, т. е. в Сицилии и Южной Италии. Отечество Ганнибала чуяло надвигавшуюся со стороны Рима грозу.
Отсюда — начало и конец Пунических войн.
Всемирно-историческое значение данного единоборства определялось не какими-либо иными, а именно этими, так сказать, “ультрафиолетовыми” мотивами. Зная семитов издавна, арийцы, предки римлян, были хорошо знакомы и с родственниками карфагенян, евреями ещё в отдалённые времена. По этому направлению, на ряду со сказанным выше, имеет особую ценность указание Тацита (Historiale, V), — “Dum Assyrios penos Medosque et Persas oriens fuit, dispectissima pars servientium”[15].
Всё это не помешало, тем не менее, факту, что некоторые евреи (солимы) принимали благосклонное участие в походе Ксеркса на Элладу. Такова же, впрочем, была роль сынов Иуды и на протяжении многих веков после Р. X., да и остаётся поныне. Отсюда понятна мысль германцев, выразившаяся в следующем изречении: Wenn die Christen miteinander raufen, — rnachen die Juden die Musik dazuf[16].
Катон своим “praeterea censeo, — Carthagenem esse delendam” резюмировал самую жизненную задачу римской доблести и — всего будущего обоих полушарий.
Полагая предел гегемонии семитизма, как государственного принципа, уничтожение Карфагена обеспечивало не только дальнейшее развитие, а и самое существование арийской цивилизации, как антитезы рабовладения, предательства, ритуальной проституции и кровожадных злодеяний семитов. Подводя же итоги многовековой борьбы, сейчас рассматриваемой, Курциус приходит к следующему выводу: “Греция воспрянула только когда eu удалось ниспровергнуть тиранию семитизма финикийского, Рим заложил основы мирового владычества в войнах на жизнь и смерть, которые завершил победой над семитизмом карфагенским”.
Не могло быть вопроса о том, чтобы побеждённый должен исчезнуть с мировой сцены. Это было в равной мере очевидно и грекам, и римлянам. Но для них не существовало другого выхода.
Наиболее законченное выражение карфагенского типа представлял, как известно, Ганнибал. Так вот что свидетельствует о нём Тит Ливий: “Inhumana crudelitas; perfidia plusquam punica; nihil veri, nihil sancti; nullum jusjurandum; nullus deum metus, et nulla religio!...”[17].
В уровень с этим может идти разве бесцеремонный отзыв английского премьера Виллиама Питта, что Великобритания “не просуществовала бы и трёх недель, если бы только две недели она захотела быть справедливой”. Tout prendre, rein jamais rendre et encore pretendre — таков её основной девиз.
Верно заметил Гейне, что “океан давно поглотил бы этот отвратительный остров, если бы не боялся, что его стошнит”.
А что в вопросе данного рода Гейне мог быть экспертом, это доказывается хотя бы заявлением иудейского банкира Миреса, который, находясь в 1860 г. во Франции, на скамье подсудимых, не постеснялся, однако, бросить своим “согражданам” — французам такое предостережение: “Si, dans cinquante ans, vous ne nous avez pas pendus, il ne vous restera plus de quoi acheter la corde pour le faire!...”[18].
При таких условиях, оставляя даже в стороне легендарное сказание о кровном родстве бриттов с карфагенянами либо с евреями, мы не можем не утвердить за Альбионом титула “Новый Карфаген”. Отождествив свои интересы с замыслами всемирного кагала, а через масонство посевая измену и анархию в других государствах, независимо от губительной для них деятельности самого иудаизма, Великобритания, без сомнения, заслуживает и нового Катона.
Он и появился, но его не сумели оценить!...
Действительно, наряду с Катоном древним, в праве стать только Наполеон!. Лишь эти два государственных человека понимали роковой смысл дуэли между арийским и семитическим принципами. И если анархические учения не достигли расцвета в римском государстве, то, надо думать, именно потому, что Карфаген перестал существовать. Во всяком случае, если Европа столь очевидно угрожается ныне социальной революцией, а мероприятия оздоровления не достигают цели, то одной из важнейших тому причин служит безнаказанность как внешней, так и внутренней политики британцев. Чрезвычайно вразумителен, хотя многим до сих пор неведом, а ожидовелой прессой тщательно замалчивается, несомненный факт, что кровавый натиск “великой революции” совершенно не коснулся иудейской религии. Злоба и ненависть натравливаемых просвещёнными мореплавателями “освободителей”, исключительно, неизменно и повсеместно, устремляется только против христианства.
Под лицемерной маской паладинов свободы, они сознательно занимаются пристанодержательством в интересах как своей собственной безопасности, так и неодолимой угрозы другим народам.
Вот что говорил, ещё четверть века назад, русскому нигилисту “Степняку” начальник лондонской полиции:
— “Я отлично знаю, кто вы такой и каковы ваши товарищи. Но поймите, что Англия оказывает революционерам и анархистам гостеприимство лишь на известных условиях. Если мы даём вам убежище, то вовсе не потому, что преклоняемся перед вашими злодеяниями. У Англии есть священная для неё королевская семья и правительство, которое мы чтим. И вот, мы полагаем, что обеспечиваем лицам королевской крови и другим представителям власти ещё большую безопасность, разрешая иностранным политическим преступникам, гонимым у себя на родине, приют на английской почве. С этими иностранцами мы заключаем, так сказать, договор, который они обязаны свято чтить. Посему первая брошенная ими бомба, первый выстрел из револьвера, первый удар ножом по отношению к какому бы то ни было представителю нашей власти заставят нас немедленно отказать чужеземным анархистам в гостеприимстве. Договор будет сейчас же нами разрушен, и всех вас мы выгоним из Англии туда, где вас поджидают гильотины, расстрелы и виселицы!...”
Увы, насмешка судьбы-мачехи такова, что не имея ни одного солдата, Катон мог предначертать участь Карфагена, а умирая на острове Св. Елены, Наполеон только в рыданиях “мама Лэтиция, о, мама Лэтиция!” постиг, наконец, чего стоят миллионные армии пред капиталами английского банка...
Правда были в древнем Риме неустрашимые люди. Консул Линий Клавдий не дрогнул пред гением карфагенского полководца Гамилькара Барки. Гнэй Лутаций Катулл уничтожил карфагенский флот ещё в первую пуническую войну. Консулы Клавдий Нерон и Марк Ливии разбили наголову армию Газдрубала. Публий Корнелий Сципион Африканский похоронил в Заме саму Ганнибалову славу, а в апофеозе уничтожил и Карфаген.
Если бы мы, русские, вовремя уразумели мысль Наполеона и не оказались английскими наёмниками в 1809-1815 гг., то муза Клио, без сомнения, не занесла бы на свои страницы ни пожара Москвы, ни ужасов Севастополя, ни срама на берлинском конгрессе, ни позора у Цусимы и Мукдена...
Сделав для полноты картины указанное сейчас отступление, мы в дальнейшем обязаны вернуться к порядку хронологии событий.
VIII. На пути из глубины времён к мраку Средних веков, мы с изумлением встречаем ту величественную эпоху, когда по чудному выражению Садлюстия, капитолийский орёл парил над вселенной, распределяя в ней скипетры и порфиры. Вслед за исчезновением царства вавилоно-ассирийского и по уничтожении Тира Александром Великим, а Карфагена — Сципионом Африканским, Иудея предстала взорам римлян, как единственное для них ещё заметное олицетворение семитической расы. К несчастью, Рим сделал промах, результаты которого отражаются и сегодня, особенно в России. Иудея казалась ничтожеством, и Рим опоздал разгромить её, когда сообразил в чём дело, то сыны Иуды уже проникли в самые стены вечного города и успели отравить его государственный организм.
Бесспорно, Рим был слишком терпелив по отношении к евреям и не по их заслугам многомилостив. Между тем, опасности, которыми грозит еврейство, не были тайной и для римского народа. Нельзя объяснить иначе горделивое восклицание Тацита: “Romanorum primus, Сп. Pompejm Judaeos dornuit templumque, jure victoriae, ingressus esf!...”[19].
Это не мешало, впрочем, успехам иудейского пронырства. Всего через несколько десятков лет мы видим евреев как в придворных званиях, так и среди преторианцев. С другой стороны, захватив откуп податей чуть ли не на всём пространстве империи, сыны Иуды стали управлять даже дипломатической частью в Риме. Это не исключало, разумеется, для них возможности завладеть и дипломатией государства парфян, опасных врагов самого Рима. Во времена же Нерона и Юлия Цезаря сыны Иуды открыто забавлялись судьбами вселенной. Не встречая должных ограничений, хотя по своему обыкновению действовали исключительно “ради славы Израиля”, они успели захватить, в Риме себе на злорадство, а гоям на гибель и властное положение вообще. Частью — в качестве банкиров либо агентов по откупам и подрядам всаднического сословия в провинциях; частью, в роли обладателей халдейских тайн, волхвования и чернокнижия; частью, как факторы и сводники; наконец, частью, в звании политиканов, оркестрирующих выборы и народные голосования, евреи влияли на римскую аристократию и сильных мира сего. Беспорядки же на самом форуме Рима, равно как восстания рабов Сицилии и Италии, происходившие нередко по подстрекательству тех же евреев, убеждают, что им не чужды были и низшие классы населения. Жонглирование либеральными и анархическими идеями приносило сынам Иуды и тогда уже не меньше выгод, чем интендантские гешефты, спаивание народа в кабаках, ростовщичество и публичный разврат...
С другой стороны, разбои в Палестине и организованные шайки тайных убийц вроде тех, какими располагали рабби Бен-Акиба или лже-мессия Бар-Кохеба, переполняли чашу римского терпения помимо всего указанного выше. Непрестанные же революции в Иерусалиме, потрясавшие самые основы империи и вызывавшие иногда напряжение лучших её сил, достаточно мотивируют приказ по армии, отданы и Титом. Мудрено ли, что по окончании осады Иерусалима (70-71 гг. после Р. X.), стоившей римлянам чрезвычайных жертв и страшных усилий, этот великий полководец, хотя и очарованный прелестями еврейской же принцессы Береники, не мог не воздать своим войскам справедливости, говоря: <Вы победили самый бесстыдный, мятежный и коварныu народ!”...
Таким образом, ясно, почему ещё император Август отнёсся к своему племяннику Кайю с похвалой за то, что, проезжая Иудею, тот воздержался от паломничества в иерусалимский храм. “Cajuin nerotein, quod Itidaem praetervehens apud Hieroviliniiain поп suplicasset, laudarit” (Светоний — Octaviiis Caesar Augustus. XCIll). Да и странно было бы иное. Ведь уже в те времена о революционном дерзновении евреев кричали, что называемся, и воробьи на крышах. Ювенал (саm XIV) не даром говорит: “Romanas antem soliti coniemnere leiys, Jiidtiicuni ediscunt et servant ac metuunt jus!...”[20].
“Чувство человеколюбия возмещается”, утверждает со своей стороны глубоковдумчивый Гиббон[21], “в особенности при чтении рассказов об омерзительных жестокостях, совершенных евреями в городах Египта, Кипра и Кирены (во втором столетии по Р. X.), где, под видом дружбы, они, предательским образом., употребили во зло доверие туземных жителей, отчего мы и склонны одобрять римские легионы, сурово отомстившие расе фанатиков, которая вследствие своих варварских и легкомысленных предрассудков, стала непримиримым врагом не одного римского правительства, а и всего человеческого рода. В Кирене, они умертвили 220.000, на Кипре — 240.000 греков-христиан, в Египте же — огромное число жителей. Многие из жертв были распиливаемы надвое, согласно с прецедентом, который был санкционирован примером Давида. Победоносные иудеи пожирали мясо несчастных, лизали их кровь и опоясывали себя их внутренностями!...”
“Сооружая гекатомбы из черепов, сыны иуды танцевали dance macabre вокруг”.
Возможно ли удивляться, что, по свидетельству Ренана (см. его “Антихрист”), на них стали, наконец, охотиться, как на хищных зверей?!...
В эту же, должно быть, пору сложилось у римлян и общее заключение: “Infandum Israel scelus audet, morte piandum”[22].
Но что всего знаменательнее — “избранный народ” рассчитывал обмануть римлян и под предлогом преследования христиан надеялся усыпить бдительность римских властей с целью разлить огонь революции на огромном пространстве и в роковом, всеобщем крушении достигнуть независимости Иудеи...
Впрочем, тогда ещё не было “освободительной” прессы, и кагал отнюдь не располагал нынешними средствами возводить свои злодеяния в “торжество культуры”, а тем паче не имел возможности обращать себя в предмет идеального поклонения для “сознательных пролетариев”...
В свою очередь, император Адриан не оставил жидов без наказания. В период подавления бунта (132-135 гг. но Р. X.), около 600.000 погибло их от меча и сверх того бесчисленное множество от голода, болезней и пожаров. Пять евреев за одну свинью продавались в рабство на ярмарке... под дубом Маврийским. Независимо от сего, они были лишены всех прав состояния и окончательно изгнаны из Палестины. Самое название Иерусалима было уничтожено и заменено новым — “Aelia Capitolina”, a сынам Иуды запрещено приближаться под страхом смерти.
Правда, что универсальные иудейские средства, интриги, пролазничество, женщины и подкуп, открыли “угнетённому племени” к временам императора Юстиниана пути вновь заручиться некоторой долей прав в Византии и при том настолько, что в его кодексе появился даже особый отдел — “De Judaes”. Тем не менее, Юстиниан повелел: “Honore tamen jruantur nullo, sed sint in turpitudine fortunae, in qua et animam esse volunt”[23].
Таково веление рока, неизменно тяготеющее над членами “избранного народа”.
Они не способны переносить счастья и за неистовства в гордыне своей ниспровергаются с пьедестала самой судьбой.
Римский народ и раньше и после Пунических войн достаточно ознакомился с евреями, а римский сенат пребывал на недосягаемой высоте государственной мудрости. С другой стороны, могучий авторитет Тацита, как историка и мыслителя, равным образом недоступен порицаниям. Посему надлежит принять к сведению и вразумляющее свидетельство знаменитого бытописателя от имени древнего Рима о евреях.
— “Еврейский культ нелеп и мрачен, — у них все то нечестиво, что для нас священно, и наоборот, дозволено среди них то, что у нас преступно. Ибо негоднейшие люди, презрев отечественную религию, приносили сюда (в Иерусалим) дань и пожертвования. Вследствие сем, могущество евреев возрастало, как и путём того, что у них несокрушимое друг к другу доверие и безотлагательное сострадание, но зато и вражеская ненависть ко всем остальным людям. С ними евреи не разделяют ни стола ни ложа. Будучи отродием, в высшей степени преданным сладострастию, они воздерживаются от сношений с иноплеменницами, а между собою у них нет ничего недозволенного. Они установили обрезание детородных частей, чтобы распознаваться взаимно по этой особенности. Переходящие в их веру злоупотребляют собой тем же способом и ничему не научаются раньше, как презирать богов, отказываться от отечества, ни во что не ставить своих родителей, детей, братьев. При всём этом евреи главным образом заботятся о размножении собственного племени”.
IX. Не взирая на сие изложенное, Израиль, как и в наши дни процветал. Ещё в Риме он изловчился создать столь золотое для себя время, что, по удостоверению Моммзена, проконсулы и пропреторы провинций вынуждены были нежно обращаться даже с местными израильтянами, если по истечении срока службы не хотели вместо награды или триумфа, удостоиться кошачьего концерта, а то и уголовного суда. Евреи не дремали, как они, впрочем, и вообще не забывают “помогать своему счастью”. Независимо от сего, сохраняя во все времена потаённое собственное правительство, они и много позже войны Помпея в Палестине продолжали рассматривать Иерусалимский храм, как свой международный банк, куда из Италии и провинций свозили награбленное золото.
“Quum aurum judaeorum nomine, quotannis ex Italia et ex omnibus provinciis Hierosolyma exportari soleret”, — говорит Цицерон в речи Флакка.
Пропреторы и проконсулы не осмеливались возражать, хотя, конечно, понимали опасности, угрожающие римскому государству через скопление золота в центральной кассе иудеев. Только один префект Каппадокии Валерий Флакк решил хотя бы своим евреям запретить вывоз золота. По своему обыкновению, еврейство не осталось “неблагодарным” и, купив тогдашнего Зола по имени Лелия, предъявило Флакку ряд позорнейших обвинений. Согласно иудейскому же патентованному рецепту предполагалось запятнать Флакка такой скверной, чтобы его уже никто отмыть не мог. С этой целью евреи снабдили Лелия ложными свидетелями и фальшивыми документами, а в заключение, собравшись на форуме, принялись чинить столь наглые скандалы и гвалт, что подсудимому, казалось, не было спасения...
Тем не менее, сыны Иуды просчитались: между ними и Флакком стал Цицерон. Упрекая Лелия, что он только из-за еврейских денег пришёл сюда и лишь ради еврейского золота старается, Цицерон говорил ему также: “Тебе ли не знать, как тяжела у них рука, каково единство и чего это стоит в наших народных собраниях?.”
Обращаясь же к суду, оратор воскликнул: “Если когда-нибудь республика встречала необходимость взывать к мудрости и просвещению, к достоинству и прозорливости судей, то о них сегодня, да, именно сегодня, умоляет она...!”.
Переходя, наконец, к общей политике евреев, Цицерон в заключительных аккордах речи, где он был таким мастером, указал следующее:
“Ещё когда Иерусалим был независим, а евреи держали себя тихо, и тогда уже священные у них жертвоприношения были отвратительны для блеска нашей державы, величия нашего имени и учреждения наших предков. Насколько же стало это невыносимым теперь, когда подняв против нас оружие, упомянутый народец раскрыл свои понятия о нашем могуществе и когда, благодаря милости бессмертных богов, мы его сокрушили, разогнали и обратили в рабство?!...”.
Флакк был оправдан.
Тем не менее, его эпизод показывает, какая участь грозит даже высшему администратору и в мировом государстве, если он осмелится стать евреям поперёк дороги. Не у всякого бывает защитником Цицерон, а дабы не сомневаться в последствиях рассеивания еврейства по римской империи, надлежит иметь в виду, что гибель Рима, как мировой державы, обуславливается, да ещё в весьма не малой степени, именно тлетворным влиянием сынов Иуды на римский дух и его вековые устои.
“Тит совершил глупейший исторический промах”, — справедливо замечает Марр, — “частью потащив и евреев за собою в римский Иерусалим, частью рассеяв их насильственно”[24].
Много раньше, сознавали это и на себе испытывали сами римляне. Их поэт начала пятого века по Р. X. — Клавдий рутилий Наматиан несколько лет служил в Риме градоначальником и, стало быть, видел евреев насквозь, когда пришёл к следующему убеждению: “О, если бы оружие Помпеи и могущество Тита никогда не разрушали Иудеи! Вырезанные язвы чумы распространяются шире, и побеждённая нация гнетёт своих победителей...”
Ренан же, в свою очередь утверждает, что “повсюду, где еврейство добивалось господства, там жизнь аборигенов становилась невыносимой”.
Не излишне поразмыслить об этом всякому, кто уничтожение черты еврейской оседлости затевает ... “во имя блага России”.
X. Подводя же итог сказанному, нельзя в заключение не принять к сведению и вывода, к которому, по данным истории, логически пришёл профессор и одно время министр народного просвещения Зенгер в своей речи: Еврейский вопрос в Риме[25]:
“Если недостатки римского провинциального управления республиканской эпохи были в самом деле вопиющими, то столь же несомненны и грандиозны результаты, достигнутые благодаря существенным улучшениям, которые в эту отрасль администрации были внесены империей. С учреждением принципата, водворяются периоды постепенно усиливающегося в течение 200 лет процветания Галлии и Испании, Греции, Малой Азии и Сирии, Египта и бывшей Карфагенской территории. Запад быстро и прочно латинизируется. Греко-Восточный мир пользуется обильными привилегиями. Всюду господствует мир и порядок; всюду растут благосостояние и довольство римским правительством; всюду последнее свою задачу поняло, стало быть, правильно и выполнило её искусно.
Только в одной стране все усилия Рима ввести целесообразный режим оказались неуспешными, только с одним народом справиться нормальными способами римлянам не удалось. Этой страной была Палестина, — этим народом были евреи.
На евреях Рим перепробовал чуть ли не все мыслимые, международные и правительственные отношения — от дружественного нейтралитета до грубого милитаризма и, в конце концов, был, однако, приведён к убеждению в необходимости разрушить Иерусалим и выселить жителей из их родины.
Иными словами, вековой опыт и природная политическая мудрость не подсказали римлянам другого решения иудейского вопроса, чем то, к которому некогда вынуждены были прибегнуть Салмонассар и Навуходоноссор”.
XI. Не успело римское государство сойти со сцены, как в Аравии появился Магомет. Сам лично и через своих преемников он за полстолетия отхватил на земном шаре такой кусок, каким никогда не владел Рим. Снова разбушевавшиеся волны семитизма залили переднюю Азию, весь север Африки, как и чудные берега Средиземного моря, хлынули через мавров и при благосклонном участии евреев в Испанию, а затем и во Францию. Дурно кончилось бы это для Западной Европы, если бы Карл Мартелл в кровавой битве между Туром и Пуатье не преградили Исламу дороги. Тем не менее, как в прежние века народы Запада взывали к небесам о спасении от ярости норманнов, так и теперь пришлось воссылать новые мольбы о защите от варварства саррацин. Морские же разбои продолжались ещё долгое время спустя, да и сейчас гнездо их в Марокко не сполна искоренено[26].
XII. Как только закончился прилив фанатиков корана, так в Европе наступило обратное и, в свою очередь, стихийное явление — Крестовые походы. Многое перетерпели евреи в этот период, но и не мало успели нажить они от христиан, массами стремившихся в Палестину.
“Во время первого похода Перта Пустынника, — повествует Виктор Гюго, — крестоносцы, увлекаясь религиозным рвением, дали обет истребить всех жидов, каких встретят на своём пути, и они его исполнили. Но этот обет был лишь возмездием за ханаанские убийства, проделанные самими евреями. Суарец справедливо замечает, что иудеи вырезали своих соседей во имя благочестия, которое было понято ими хорошо, тогда как крестоносцы истребляли евреев во имя того же благочестия, но понятого дурно”.
Намечая лишь основные моменты указанного хода событий, мы не можем касаться дальнейших подробностей эпохи Крестовых походов. Заметим разве, что она была косвенною причиной появления турок в Европе.
Вдумываясь же в роль евреев на пути изучаемой борьбы за период Средних веков вообще, нельзя не заметить, что: а) если греко-римский мир наткнулся на ничтожное, по-видимому, еврейство, так сказать, неожиданно и был вынуждаем иметь с ним дело лишь в значительной мере случайно, то для Рима католического, равно как для преемницы Востока, Византии, с народами и государствами, к ним тяготевшими, уже явилась необходимость считаться с “избранным племенем”, как с фактором, проникшим в самую Европу, реагирующим постоянно и отнюдь немаловажным, и б) наблюдение ярко свидетельствует, что связанные с деятельностью всемирного кагала политические, финансовые, религиозные и социальные проблемы, волнующие современное население Европы и его колоний, зарождались, а, в большинстве восприяли и развитие ещё в Средние века.
Таким образом, данная эпоха раскрывается с интересующей нас стороны, как сцена, заслуживающая особого внимания — именно в качестве ближайшего источника нынешних мероприятий иудейских.
XIII. Сообразно с этим, мы и попытаемся рассмотреть условия, её окружавшие.
Рыцарское благородство и сердечная простота — такие понятия, которые для евреев непостижимы и не встречаются в их среде. Раса, кровь, текущая в жилах сынов Иуды, противится всему, что мы, арийцы, признаём долгом чести и великодушия. Уже в древнем мире и ещё за период дохристианский не было ни одного классического автора, греческого или латинского, который отзывался бы о евреях без гнева и отвращения, и, что всего замечательнее, это взгляд совпадал с отзывами о себе, идущими от самих же евреев.
В книге Эсфирь (III, 8-13), мы, например, читаем: “Отличающийся у нас мудростью”, — говорит о своём указе персидский царь Ахашферош (вероятно, Артаксеркс-Лонгиман, с 465 по 425 гг. до Р. X.), “доказавший твёрдую верность и получивший вторую честь по царе, Аман, объяснял, что есть один народ — иудеи, разбросанный и рассеянный по всем областям царства твоего. Законы иудеев отличны от законов всех народов, а твоих законов они не выполняют, и царю не следует так оставлять их. В племенах вселенной, замешался один народ, по законам своим противный всякому пароду, постоянно пренебрегающий царскими повелениями, дабы не могло устроиться совершаемое нами соуправление. Только этот народ всегда противится всякому человеку, ведёт образ жизни, чуждый законам и, противясь нашим действиям, совершает величайшие злодеяния, дабы царство наше не достигло благосостояния”. Хотя изложенное было удостоверено в V столетии до Р. X., однако, и сегодня нельзя было бы сказать ничего другого. Ужасы неистовства еврейского вслед за Высочайшим указом 17-го октября 1905 года достаточно поучительны, как сами по себе, так и в виду не только полной безнаказанности, а и невиданного никогда раньше бунта евреев на всём пространстве России, т. е. страны во много раз большей, чем древняя Персия. Этого мало. Уголовному преследованию подвергались и, под иудейским гнётом встретили, как известно, беспримерную, в свою очередь, стачку адвокатуры, рассчитанную на лишение их даже права защиты, именно русские люди, не стерпевшие продерзностных оскорблений, кагалом воочию наносимых, и двинувшиеся на спасение родины, которой “угнетённое племя”, в самоослеплении бешенства угрожало гибелью.
Нечто весьма сходное и по этому направлению, увы, с поразительной аналогией происходило ещё в отдалённые времена Ахашфе-роша. При его дворе шла, очевидно, борьба между греческим и еврейским влиянием. Чем же отвечали Мардохей и соплеменники его на царский указ?.. При содействии Эсфири, они мучительски убили Амана и десять его сыновей, равно как триста его родных и близких, а затем вновь пятьсот человек, и это в одном лишь престольном городе Сузах. Но у евреев “желчь раздавленная”, а гордыня и злоба неутолимы. Не ограничиваясь содеянным в столице и ссылаясь на разрешение явно обезумевшего Артаксеркса, сыны Иуды обратились к убийствам во всех 127 областях Персии, “от Индии до Эфиопии”, при чём истребили всех “сильных” в народе и области. Итого 75.000 человек (Эсфирь, VII, 4-17; IX, 5-16). В заключение, евреи нагнали холоду на самих “исполнителей дел царских, областеначальников и сатрапов, ибо Мардохей поднимался всё выше и выше” (Эсф., IX, 3 и 4). Напал страх на все народы страны, так что от испуга многие из них сами сделались иудеями (Эсфирь, VIII, 17; IX, 2). “И во всякой области, и во всяком городе, и во всяком месте, куда только доходило повеление царя и указ его, была радость иудеев и веселье, пиршество и праздничный день!...” (Эсфирь, VIII, 17).
Так обстояли дела иудейские среди потоков крови, “угнетённым племенем” только что пролитых. Расправившись же с туземцами, евреи устроили и нарочитое торжество — сперва опять в Сузах, а затем и на всём пространстве персидской монархии. “Мардохей же стал вторым по царе Артаксерксе, великим у иудеев и любимым у многих братьев своих, ибо искал добра народу своему и говорил во благо племени своего” (Эсфирь, X, 3). А дабы и впредь знаменовать свою победу во все времена и повсюду, сыны иуды по распоряжению Мардохея установили самый весёлый из своих праздников — “Пурим” (от слова “пурь” — жребий, который кидал Аман, гадая, когда бы уничтожить евреев). Являясь, так сказать, аккумулятором надменности и бессердечия, лицемерия и мстительности евреев, эта кагальная масленица до наших дней хранит и питает гордыню “избранного народа”, славословит его циническую тиранию, а в новых поколениях Израиля готовить тягчайшие опасности как для обыденных, так, в особенности, для наиболее “сильных” гоев. О таком положении вещей не мешает памятовать вне еврейства и “сознательным пролетариям”, и “свободомыслящим” законодателям...
Дело вовсе, конечно, не меняется от того, что, не взирая на столь благочестивые подвиги Мардохея и Эсфири, ни о ком из них, ни даже о самом “Пуриме”, непосредственные их современники, Эздра и Ноемия, ни одним словом не упоминают.
“Пурим” — праздник переносный и сообразован с иудейской пасхой. Падая на февраль либо на март, он в 1912 году приходится на 19 и 20 февраля и, без сомнения, на ряду с всевозможными прецедентами, всецело заменит для сынов Иуды и наш юбилей отечественной войны, даже в самой Москве...
Вглядываясь же в значение “Пурима” на театре истории, нельзя отрешиться и от мыслей, которые образом действий евреев были внушены, например, уже египетскому царю Птоломею-Филопатру (ум. в 204 до Р. X.). Видя, как эти негодные люди, никогда не оставляющие своего безумия, противятся даже царям — своим благодетелям и не хотят исполнять ничего справедливого, как напыщенные своей древней гордостью и по сродному себе злонравию, они отвергают доброе и склоняются к худому, как гласно и тайно они с крайней жестокостью преследуют всякого из своей среды, кто дерзнёт посягнуть на их хищный эгоизм, — Птолемей не мог, действительно, не опасаться, что в случае новой смуты или войны, неприязненные замыслы евреев проявятся открыто и что в лице этих нечестивцев, как он их называл, египтянам доведётся встретить предателей и свирепых врагов (3 кн. Макк., Ill, 11-14 и 16-19; VII, 10, 12, 13, 18 и 19). На что, казалось бы, при этих условиях могло рассчитывать еврейство у Птоломея-Филопатра?.. Тем не менее, мы видим, что как в III столетии, так и в XVII веке до Р. X. (при Иосифе), сыны Иуды приобрели в Египте большие, чем прежде силу и славу и сделались “страшными для врагов своих” (3 кн. Макк., VII, 18). Возможно ли в виду изложенного, удивляться, что и по поводу осады Иерусалима Антиохом VII Сидским (144-130 гг. до Р. X.), предпринятой с целью пресечь наконец, непрерывные восстания евреев, мы в постановлении государственного совета Антиохии читаем буквально то же, что за несколько столетий раньше уже было констатировано в указе Артаксеркса-Лонгимана[27].
В полной гармонии с изложенным раскрываются неизменно другие данные истории.
“В какую бы страну ни пришли евреи, они, как своё наследство, приносят и ненависть к роду человеческому[28]“. С своей стороны, историк и географ 1 века по Р. X., Страбон удостоверяет — “иудеи захватили все города, и трудно назвать место на земле, где бы этого племени не было, или, лучше сказать, которым оно не завладело бы”...
И господство евреев страшно!
XIV. На всемирной сцене мы по любому направлению видим факты того же рода. Приводя их лишь в мере надобности и не предполагая забывать о них Далее, мы для полноты картины считаем достаточным остановиться здесь только ещё на двух следующих.
“Наступил 615 год после Р. Х., — говорит Амедей Тьерри. — Этот год был предуказаи магометанами-персами, как последний для христиан на всём пространстве Палестины. В конце мая под начальством румизана по прозванию Шархавбара, т. е. , королевского вепря, — генерала способного, но бесчеловечного, союзника армянского царя Хозроя, грозная армия двинулась на Галилею и пронеслась по обоим берегам Иордана ... , не оставляя ничего, кроме залипших кровью развалин. Между тем, в названных местах теснилось значительное население, освещённое, проповедью Евангелия... Вслед за разговором и уничтожением домов огнём и мечем, скованные друг с другом толпы жителей были, под бичём персов, влачимы,