Эта тема вкратце уже затрагивалась в предыдущих статьях сборника (“Историософия смутного времени” и др.). В данном разделе помещена работа, охватывающая все православное тысячелетие русского бытия и давшая название нашей книге: “Смысл истории и тайна России”. Некоторые ее аспекты подробнее отражены в дальнейших статьях раздела, в частности — о монархии как наиболее благоприятном строе с православной точки зрения.

На этом фоне рассмотрены и основные ложные религии и идеологии XX в. (иудаизм, масонство, католицизм, протестантизм, либеральная демократия, фашизм, язычество, атеизм и др.), — что дает возможность мысленно представить себе “периодическую систему идеологий” с двумя ее крайними полюсами: “Новый мировой порядок” (царство антихриста) и противостоящая ему Русская идея (удерживающая монархия).

В этой системе духовных координат (апостасийной и удерживающей цивилизаций) и выявляется всемирное призвание России, что рассматривается в главной работе этого раздела, но вкратце отмечается в каждой из последующих статей — без этого аргументация в них была бы неполной. Во избежание повторов кое-где сделаны сокращения (поэтому при самостоятельной публикации этих статей они нуждаются в восстановлении полного текста).

Особая тема в этом разделе — эсхатологическая: движение мира к “Новому мировому порядку” и к концу истории. Есть ли надежды на воскресение России перед концом времен? Какая роль уготована ей промыслом Божиим в предапокалипсических событиях и сможет ли русский народ выполнить эту роль?..

Тот факт, что историческая судьба России таит в себе загадку, достаточно очевиден для каждого, кто хотя бы взглянет на географическую карту: в российской планетарной огромности нельзя не видеть удивительного феномена. Занимая центр земной суши, Россия (в ее естественных исторических границах) соприкасается со всеми главными мировыми цивилизациями и частично вбирает их в себя.

Русская история тоже развивалась не “как у всех”. Своей периодической внешней “катастрофичностью” она отличалась от созерцательной недвижности Востока, а своим внутренним душевным постоянством — от бурной динамики Запада с его Возрождением, Реформацией, Просвещением, буржуазными революциями и т.п. И тем не менее русская история всегда была неразрывно связана с развитием западного мира, являясь — как мы покажем в этой работе — средоточием смысла не только своей, но и западной, а точнее — всемирной цивилизации. Особенно ясно это стало в XX в., все мировые катаклизмы которого связаны с Россией. При этом в своей драматичной судьбе она доводила до логической кульминации и мучительно переживала не столько свои, сколько западные исходные импульсы и идеи.

Лишь в общемировом контексте и самим русским по-настоящему становится понятно значение России, как это обнаруживали многие наши западники, попадая за границу. Причем Запад не только оттеняет собой русскую цивилизацию, давая возможность сравнения. Он демонстрирует нам и свою враждебность. Не со стороны простых людей, им скорее свойственно любопытство к “загадочной русской душе”. Враждебность проявляется в действиях правящих кругов Запада как постоянный неизбежный феномен, сопровождающий всю русскую историю, который также требует осмысления вместе с ней. И это возможно только в масштабе православной историософии.

1. СМЫСЛ ИСТОРИИ

Человечество издавна стремилось постичь смысл истории. Не только из любопытства, но и потому, что без этого невозможно понять конечный смысл жизни отдельного человека. Нет такой цивилизации и религии, которая не пыталась бы дать ответ на этот вопрос устами своих жрецов, мыслителей, художников.

То есть человечество всегда ощущало, что в истории есть внутренний закон, не зависимый от сознания людей, который люди, однако, способны постичь. Так, в мире изначально существуют закон всемирного тяготения и закон строения вещества (систематизированный в таблице Менделеева) — стройные формулы, пронизывающие и упорядочивающие хаос материи как внутри ее, так и в бескрайнем пространстве (и поскольку эти закономерности существовали до того, как их открыли люди, — это говорит о первичной упорядочивающей идее в мире).

Точно так же в мире должен изначально существовать и духовный закон, без которого не понять исторические процессы. Уже древние люди знали, что следование высшей Истине как должному обеспечивает подлинный расцвет народа — в этом случае народ живет по “закону жизни”; а уклонение от Истины обрекает на гибель — и тогда тот же самый закон проявляется в судьбе народа или отдельного человека как “закон смерти”.

Однако непосредственное знание Бога было у большинства народов затемнено в язычестве. За исключением некоторых зерен истины и интуитивных прозрений, языческие трактовки этого закона не были верными. Главным образом потому, что они не могли четко различать происхождение сил добра и зла в духовном мире, поклоняясь тем и другим как вечным и равнозначным началам бытия. Такое видение мира не предполагало победы добра над злом как цели истории. Так, восточные религии, чувствуя необходимость праведной жизни ради добра, полагали, что высшая цель ее — растворение в безличном духовном океане (“нирване”); здесь нет истории как таковой, потому что нет бессмертной личности и нет Бога: есть лишь бессмысленный круговорот “перевоплощений” некоей иллюзорной субстанции “я”, которая завершается метафизическим самоубийством. Бесцельность истории — признак всех языческих религий, в том числе у классических греков, боги которых ведут себя столь же греховно, как люди; это лишь влиятельные соседи, живущие этажом выше и также ничего не знающие о происхождении мира и о его цели.

Нет понятия о смысле истории и в современных “научных” идеологиях, рисующих пред человечеством картину бесконечного прогресса как самоцели в овладении земным миром для построения общества благоденствия без учета поврежденной духовной природы мира. “Прогрессивные” историки (западные, советские, постсоветские) видят в предшествовавших веках лишь перечень событий, наслоения мертвого материала. Такой прогресс представляет собой непрерывное уничтожение прошлого (со всем его смыслом и опытом) фикцией счастливого будущего; это отрыв от онтологического фундамента истории в свободном падении вперед, словно под притяжением некоей невидимой планеты...

Подобные ответы на вопрос о смысле истории не могут быть истинными, потому что человек своим разумом и практикой может в лучшем случае постигать то, как устроен мир и как он меняется в своем развитии этим призваны заниматься так называемые естественные науки. Но не в их компетенции дать ответ на вопрос для чего существует мир, почему человечество “развивается” и какова конечная цель истории.

Постижение этого уровня проблемы лежит за пределами практического опыта и может быть получено только из надмирного источника, которому мир предстоит как целое в пространстве и времени. Такое знание люди могут обрести лишь благодаря откровению свыше.

Именно так они интуитивно получали и сохраняли те отблески истины, которые присутствовали в древних религиях: и идея праведной жизни в буддизме; и понимание истории как противоборства сил добра и зла в зороастризме (но без знания сути этих сил и цели этой борьбы); и в философии Платона утверждение бессмертной души, добра и красоты в мире идей, увенчанном идеей Бога (но без личной связи человека с Ним).

Откровение о смысле истории человечество получает, когда созревает для этого, — через избранных пророков. Их устами Бог открывает людям в религии древнего Израиля, что есть лишь один вечный Бог-Творец, что Он создал мир из ничего и в нем человека по Своему “образу и подобию”. Но человек, созданный свободным, проявил своеволие, не пожелав следовать Божественному закону жизни. Из-за этого история человечества превращается в драму, причина которой в злоупотреблении человека своей богоданной свободой. К тому же в мире действуют и иные силы, отрывающие человека от Бога.

Своеволие свободной твари началось еще ранее, с бунта трети ангелов, ставших бесами (во главе с их предводителем — сатаной) — соперниками Бога в деле мироустройства. Именно через них происходит грехопадение первых людей, возомнивших стать “как боги” и впустивших в земной мир бесовское зло. Совершив этот грех, человек настолько ушел от осознания Истины, что подпал в своих верованиях под власть сатаны (именно бесов нетрудно узнать в страшных божках языческих религий, которые часто требовали человеческих жертвоприношений). Освободить же человека от этого рабства, как было открыто через пророков, мог уже только Мессия Помазанник Божий, по-гречески — Христос.

Возвещенное пророками пришествие Мессии-Христа стало центральной точкой истории (от которой даже летоисчисление идет в разные стороны). Сын Божий, сознательно умалив свое могущество, стал человеком, чтобы, праведно пройдя путь земной человеческой жизни, через страдания, смерть и воскресение, показать людям путь спасения от власти сатаны к жизни небесной. Для этого Христос основал Свою Церковь как врата спасения. При этом Он открывает людям смысл истории уже во всем его масштабе: от Адама до антихриста.

Бог создал человека не как раба, а по Своему “образу и подобию” как объект Своей любви — чтобы разделить с ним благо свободного сознательного бытия в вечном Царствии Божием, через ответную любовь человека к Богу. Царство Божие и есть цель земной истории.

Однако Богу нужен именно свободно выбирающий Его человек; ведь всемогущий Бог мог бы сразу создать Свое царство из послушных людей-автоматов — но в этом не было бы ни соучастия людей, ни их осознанной верности и любви, ни тем самым — духовной ценности такого царства (а лишь механическая причинность, как у заводной игрушки). Поэтому Бог, уважая свободу человека, дает ему возможность сознательно избрать путь служения Истине, сделавшись сопричастным ей.

В этом различии между верой в преображенное Царство Божие и верой в возможность совершенного царства на непреображенной земле (что Христос отверг в пустыне как дьявольский соблазн) и заключается главный водораздел между христианским и нехристианским пониманием смысла истории. Христианское — одно, это важнейшая и неотъемлемая часть самой веры; нехристианских же может быть много, так как от Истины можно уклоняться в разные стороны. Но независимо от того каким путем мыслится в них установление “земного рая” ^— свободным развитием научного прогресса (либеральная демократия), тоталитарной организацией производственных отношений (марксизм) или всемирной властью земного “мессии” (иудаизм) — они соответствуют замыслу сатаны или создают для его дел благоприятную почву.

Показательно, что хилиастичное устремление к земному царству присутствует во всех трех антихристианских идеологиях, противоборствовавших в XX в.: в масонстве оно выражено в терминах построения “храма Соломона” и будущего “царства Астреи”; в коммунизме называется “светлым будущим”; в гитлеровском нацизме (связанном с языческим оккультизмом) — “тысячелетним Рейхом”. Все они в родстве с земными чаяниями иудаизма, из-за которых евреи отвергли небесные ценности Христа и ждут своего еврейского земного “мессию” (что является сутью иудаизма). Стремление к “земному раю” означает неверие в Царство Божие, и даже когда это диктовалось желанием “исправить несовершенство мира” при забвении его смысла, — оно нередко облегчало построение царства сатаны.

Это, конечно, не значит, что люди не должны совершенствовать своей временной земной жизни, но критерием совершенства должно быть облегчение достижения ее конечной цели: вечной жизни в Царствии Божием, что и ставила себе задачей православная государственность. На земле возможно лишь стяжание Царства Божия праведным человеком внутри себя (“Царство Божие внутри вас есть” — Лк. 17:21) — путем борьбы с грехами, через благодать Св. Духа, даваемую в таинствах Церкви. Падения же людей как временное торжество зла над ними Бог попускает, чтобы люди на личном опыте узнавали пагубность отклонения от Истины и сознательно возвращались к ней.

При этом Христос раскрыл тайну и об исходе земной истории: даже после Его первого пришествия натиск сил зла не прекратится. Обратясь в большой своей части ко Христу, человечество все же не удержится на этой высоте. Будучи свободным, оно вновь не справится со своей свободой, даст сатане и его слугам вновь обольстить себя преходящими благами мира сего. Этот процесс отступления христианского мира от Божественной истины называется апостасией (2 Фее. 2:3; 1 Тим. 4:1).

Земной мир придет к своему концу, когда силы зла одержат в нем победу над силами добра и на короткое время перед концом в мире воцарится посланец сатаны антихрист. Апостол Павел говорил об этом так: “тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь. И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих, и истребит явлением пришествия Своего” (2 Фес. 2, 7-8). Именно этот “беззаконник”, “человек греха, сын погибели” отождествлен в святоотеческой традиции с антихристом. Перед концом мира он будет править всей землей три с половиной года теми материалистическими средствами, которые сатана безуспешно предлагал Христу в пустыне: “хлеб”, пропагандное подчинение людей “чудесами” и земная власть над всеми народами; то есть это будет жизнь грешных людей для себя, а не для Царствия Небесного. Второе же пришествие Христа, истребляющее антихриста, разделит, как очистительная буря, все человечество на здоровые семена для Царствия Божия — и гнилые “плевелы”, которые достанутся царству сатаны и сгорят в огне.

Никому не дано знать, когда это произойдет: “О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, а только Отец Мой один” (Мф. 24:36), — сказал Христос. На этом основании кое-кто из “просвещенных христиан” пытается осудить сами размышления об антихристе как “неуместные”. Однако в Священном Писании содержатся приметы царства антихриста и нам было заповедано знать их, как, например, в отношении книги пророка Даниила: “многие прочитают ее, и умножится ведение” (Дан. 12:4). Христос тоже учил в этой связи: “От смоковницы возьмите подобие: когда ветви ее становятся уже мягки и пускают листья, то знаете, что близко лето” (Мф. 24:32-33; Лк. 21:29-31); это необходимо, чтобы противостоять антихристу и не подпасть под его власть без этой существенной части христианского учения оно может превратиться в отвлеченную мораль. Св. Кирилл Иерусалимский также учил: “Знаешь признаки антихристовы, не сам один помни их, но и всем сообщай щедро”; то же говорил и прп. Ефрем Сирин.

Главные из этих признаков: Евангелие будет проповедано по всей земле для свидетельства Истины всем народам, но усилится отступление человечества от веры Бога в сторону лжеучений и небывалого материального развития, от христианской государственности к своеволию грешных людей и к упадку нравственности, а в конце времен даже от истинной Церкви к лжецеркви, так что на святом месте даже будет “мерзость запустения”. Это нарастание зла на земле будет все больше нарушать и физическую гармонию вселенной, сопровождаясь природными катаклизмами, эпидемиями, голодом и прочими бедствиями, а также умножением беззакония и всеобщими войнами (Мф. 24; Мр. 13; Лк. 21; 2 Тим. 3: 1-5, 4:3; Откр. 17-18). После чего и явится антихрист в виде “спасителя” человечества. А “Сын человеческий пришед найдет ли веру на земле” (Лк. 18:8)...

2. “ТАЙНА БЕЗЗАКОНИЯ УЖЕ В ДЕЙСТВИИ...”

Исходя из такого смысла истории, под “тайной беззакония” следует понимать действия сатаны, который противится Божественному закону, открытому людям Христом. Причем сатана, не способный соперничать с Божией Истиной явно и открыто (так он сразу проиграет), вынужден действовать против Истины тайно, под маской добра, привлекая к себе людей всевозможными обманными соблазнами, главный из которых — тот, перед которым не устояли уже Адам и Ева: гордыня.

Так иудеи, ждущие своего земного израильского царя, стали оплотом “тайны беззакония” и готовящегося ею царства антихриста. Об этом предупредил их и Сам Христос: “Я пришел во имя Отца Моего, и не принимаете Меня; а если иной придет во имя свое, его примете” (Ин. 5:43); “Вы не знаете ни меня, ни Отца Моего; если бы вы знали Меня, то знали бы и Отца Моего... Ваш отец диавол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего” (Ин. 8:19, 44). Приводя эти слова Христа, свят. Иоанн Златоуст восклицал: “Кто не может смело сказать, что место то [синагога] есть жилище демонов?” (“Творения”. СПб. 1898, т. 1). Причем речь идет не о слепоте фарисеев, а об их осознанном выборе зла: “...если бы вы были слепы, то не имели бы на себе греха; но как вы говорите, что видите, то грех остается на вас” (Ин. 9:41). И даже после очевидного чудесного воскресения Христа они предприняли все возможное, чтобы оклеветать Его и сделать своим главным врагом.

В контексте этих слов Христа и апокалипсическое “число зверя” не представляет собой большой загадки, для решения которой необходима элементарная логика и сообразительность, на что намекнул и апостол Иоанн:

Вследствие этого отвергнувшее Христа еврейство лишается своей богоизбранности: “Се, оставляется дом ваш пуст” (Мф. 23:38; Лк. 13:35). Христос предупредил об этом евреев и в притче о “винограднике” и “виноградарях”, убивших сначала “слуг хозяина” (пророков), а затем посланного им “сына хозяина” (Христа), чтобы “завладеть Его наследством”: “Отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его” (Мф. 21:33-43). Апостол Павел позже подтвердил, что теперь избранничество перешло к христианам: “Если же вы Христовы, то вы семя Авраамово и по обетованию наследники” (Гал. 3:28-29). Причем еврейские священники и книжники захотели убить Христа, поскольку “поняли, что о них сказал Он эту притчу” о винограднике (Лк. 20:19) — еще одно подтверждение, что они пошли против Христа сознательно. И даже когда Пилат, не желая казни “Праведника Сего”, передал решение еврейскому народу, тот, настроенный своими вождями, потребовал казни, крича: “Кровь его на нас и детях наших” (Мф. 27:25).

Разумеется, это решение принял не весь еврейский народ, многие потом оплакивали Христа — но, как отметил даже о. Сергий Булгаков: “Самой таинственной стороной из судеб Израиля остается именно его единство. Благодаря этому вина одной лишь его части, вождей, является судьбой и для всего народа, призывая на себя проклятие христоубийства и христоборчества”. Так, избрав себе нового “отца”, еврейство меняет у своей избранности знак с плюса на минус и с тех пор “представляет собой лабораторию всяких духовных пороков, отравляющих мир и в особенности христианское человечество” (“Гонения на Израиль”). В Апокалипсисе о них сказано: “говорят о себе, что они Иудеи, а они не таковы, но сборище сатанинское” (Откр. 2:9).

Этот явный откат к язычеству выразился и в тайном еврейском учении Каббала (предание), возникшем еще в вавилонском плену. В христианское время Каббала использует колдовские приемы для достижения земных целей еврейства: освобождения от власти “язычников” и возвышения над всеми народами. При этом Каббала считает мир порождением Бога “из себя” (а не творением из ничего), чем оправдывает зло — якобы такое же “порождение” Бога, как и добро, между которыми у каббалистов нет абсолютной онтологической разницы (см.: Тихомиров Л. “Религиозно-философские основы истории”. М., 1997, гл. XXV-XXVIII).

После неудачного восстания евреев против Рима и предсказанного Христом разрушения римлянами Иерусалима в 70 г., ослабленное еврейство было не в состоянии физически уничтожить христиан. Оно попыталось для этого воспользоваться государственной силой языческой Римской империи, спровоцировав антихристианские гонения (роль еврейства в этом зафиксирована во многих источниках). Но эти гонения лишь раскрыли духовную силу христиан и истинность их Бога, что в конечном счете привело к христианизации Империи.

Язычество, впрочем, и само пыталось сопротивляться христианству. Таков был, например, в III-IV вв. неоплатонизм (связанный с именем греческого философа Платона) — последнее усилие античной философии, уже в обороне от христианства. Развивая не столько идеи Платона, сколько учение об эманациях “сверхсущего” с каббалистическими чертами, неоплатонизм имел наибольшее влияние в царствование (361-363) Юлиана Отступника, преследовавшего христианство. В отличие от неоплатонизма, гностицизм (также развитый на каббалистической основе иудеями, притворно принявшими христианство: Симон Волхв, Валентин и др.) попытался объединить христианскую терминологию с языческим философским “багажом”, чтобы задушить христианство в “обьятиях”. Но Церковь, обладавшая очевидной Истиной, справилась с этими соперниками достаточно легко. “Тайна беззакония” заключалась не в язычестве, хотя и могла пользоваться им как орудием.

С IV в. при Императоре Константине христианство становится государственной религией Империи и стремительно ширится по миру. Не сумев физически искоренить христианство в первые века его становления, антихристианские силы стремятся создавать ему всевозможные препятствия.

В частности, в VII в. под влиянием еврейства возникло учение ислама, которое “всецело носило еврейскую окраску”, Мохаммед “держал у себя секретаря-еврея, так как сам он не умел писать”; евреи смотрели на Мохаммеда “почти как на еврейского прозелита и полагали, что при его содействии иудаизм достигнет в Аравии могущества” (так это описывает еврейский историк Г. Грец: “История евреев”, Одесса, 1908, т. 6, с. 91-96). С этой целью евреи пропагандировали в среде арабов идею об общем происхождении от Авраама, хотя и от разных матерей (мусульмане пошли от служанки Агари), и “восстановление древней веры Авраама”, но на самом деле видели в исламе препятствие распространению христианства. Поскольку замолчать пришествие Христа было уже невозможно, ислам был призван как бы “нейтрализовать” его, лишив главного смысла: объявить Мессию-Христа лишь “одним из пророков”. Ислам выполнил эту роль (как позже и роль карающего бича нашествий на христианский мир), однако вышел из-под еврейского контроля; поэтому позже евреи начнут ослаблять и мусульманство, сея в нем внутренние раздоры.

“Тайна беззакония” иногда и сама показывает своих главных носителей — например, во время нашествий с Востока на христианскую Римскую империю. Ни одно из них не обходилось без использования его евреями для массовых расправ с христианами. Так было, например, при завоевании Палестины персами в 614 г., что описывает тот же Г. Грец: еврейским руководством “ко всем евреям Палестины было разослано воззвание, приглашавшее их собраться и присоединиться к персам... Исполненные ярости, эти толпы, вероятно, не пощадили в Тивериаде христиан и их церквей и покончили с епископом... уверяют, будто в этот день погибло девяносто тысяч христиан... победители-евреи беспощадно неистовствовали против христианских святынь. Все церкви и монастыри были преданы пламени, в чем, без сомнения, евреи приняли больше участия, чем персы... Около четырнадцати лет палестинские евреи хозяйничали в стране” (Грец Г. Указ. соч., т. 6, с. 31-32). “Еврейская энциклопедия” приводит также сведения, что при этом “евреи покупали христианских узников за немалые деньги и со злостью убивали их” (СПб., т. 5, с. 548).

Это повторилось при завоевании Испании арабами, с которыми испанские “евреи вступили в союз... победоносные арабы бодро двинулись вперед и всюду были поддерживаемы евреями. Завоевав какой-нибудь город, полководцы доверяли его охрану евреям, оставляя в нем только незначительный отряд мусульман, так как в последних они нуждались для покорения страны. Таким образом, до тех пор порабощенные евреи стали господами городов: Кордовы, Гранады, Малаги и др.”, расправляясь с христианами. В Толедо “в то время, как христиане были в церквах и молились за сохранение своего государства и своей религии, евреи отворили победоносному арабу ворота, приняли его восторженно и отомстили за тысячекратные оскорбления, которым они подвергались в течение столетия” (Грец Г. Указ. соч., т. 6, с. 133-134).

И в XIII в. “большинство восточных евреев было на стороне монголов”, а порою даже в их рядах против христиан. Грец вопрошает: “Знали ли евреи о своих соплеменниках между монгольскими рядами? Находились ли они с ними в тайном соглашении? В Германии говорили: евреи, под предлогом доставки им отравленной пищи, доставляли монголам оружия всех родов в закрытых бочках; строгий пограничный сторож... открыл измену. После этого многие евреи Германии подверглись строгой каре” (Грец Г. Указ. соч., т. 8, с. 90, 112).

Таких примеров можно привести много, в том числе и роль евреев в падении Византии (что отметим далее).

Разумеется, дьявол действует не только через “усыновленное” еврейство, но всеми доступными способами. Предпринимаются постоянные попытки разложить само христианство изнутри ересями и лжеучениями (патриарха-еврея Нестория и др.). Церковь поначалу справляется с ними соборным мнением епископов, все более четко формулируя христианские догматы. Однако действие антихристианских сил постепенно охватывает самые разные сферы человеческой жизни, используя основной метод сатаны — поощрение человеческой гордыни.

Основные эпохальные этапы наступления “тайны беззакония” в христианском мире: откол западного христианства от Православной Церкви, завершившийся в XI в.; Возрождение XIV-XVI вв. (т.е. возрождение античного дохристианского наследия, отвратившее взор от Царства Небесного на чувственную человеческую плоть: “гуманизм”); Реформация XVI в. (преобразовавшая Церковь в религиозное собрание, а христианство — в прикладную религию земного успеха); гуманистическое Просвещение (заменившее с XVII в. Бога философским идеализмом и пришедшее к атеистическому обоготворению греховного человека); свое политическое оформление Просвещение нашло в демократии через антимонархические буржуазные революции; после чего на повестку дня стал глобальный “Новый мировой порядок”, подготовка которого началась демократическими мировыми войнами XX века...

Эти успехи “тайны беззакония” объясняются тем, что соблазнять человека к сиюминутным земным наслаждениям, эгоизму и безвольному падению — легче, чем побуждать к усилиям для духовного восхождения. (Показательны в этой связи метания между христианством и иудаизмом даже столь умного человека, как В.В. Розанов.) Поэтому и в христианстве со временем начались разделения и отпадения от Истины. Именно на фоне этого процесса апостасии Россия обретает свою всемирную роль.

Рассмотрим теперь подробнее, какими путями развивались две части христианской цивилизации, западная и восточная, выявляя каждая свою суть, и как они пришли к кульминационному столкновению в XX в.

3. ГОРДЫНЯ КАТОЛИЧЕСКОГО РИМА

К началу Средневековья христианство распространилось на все народы вокруг своей средиземноморской колыбели. Но к этому времени, на переломе первого тысячелетия, назревает грехопадение христианского Запада, так же (как ранее иудеи) не устоявшего перед соблазном гордыни и своеволия. Именно этот соблазн отличает Запад от пути православной России, выходящей в ту же эпоху на историческую арену. Ключевым понятием здесь становится понятие Удерживающего.

Под этим словом как восточные, так и западные отцы Церкви и богословы (напр., Иоанн Златоуст, Тертуллиан. Викторин Петавийский, блж. Иероним, Феофилакт Болгарский и др.) понимали сначала сам принцип римской государственной власти как действующей “для наказания преступников и для поощрения делающих добро, — ибо такова воля Божия” (1 Петр. 2:14; Рим. 13:16) — в противоположность анархии. Во времена апостола Павла это была власть Римской империи, распространявшаяся почти на весь известный европейцам мир. (Уже древними отцами было верно замечено, что если бы апостол под Удерживающим имел в виду Церковь или Святого Духа, — то сказал бы это прямо; о Римской же империи в те времена преследований христиан он не хотел говорить прямо, чтобы не быть обвиненным в предрекании ее конца в виде “взятия” Удерживающего.)

С перенесением в IV в. столицы Империи в ее восточную часть, в Константинополь (на II Вселенском Соборе в 381 г. он был назван Новым Римом), Империя усилила свою удерживающую роль тем, что обрела истинную религию, раскрывавшую смысл истории и смысл идущей в ней борьбы между силами добра и зла.

И подобно двум природам во Христе, в котором неслиянно и нераздельно соединено Божественное и человеческое, православная государственность также обрела двухсоставное строение. При Императоре Юстиниане I в предисловии к 6-й новелле Юстинианова кодекса формулируется понятие “симфонии” (гармоничного созвучия, согласия) священства и царства. Церкви и государственной власти монарха, разными средствами служащих одной цели. Церковь заботится о душах людей, спасая их и готовя к Небесной жизни; государственная власть заботится о жизни земной, ограждая ее, насколько возможно, от действия сил зла и создавая для Церкви наиболее благоприятные условия. Так же, как тело мертво и бессмысленно без души, так и природное государство только от Церкви Христовой получает конечное назначение и смысл своего существования, добровольно подчиняясь этой цели как единственной высшей Истине.

После разделения Римской империи на восточную и западную части и завоевания Рима варварами в 476 г. западная часть империи утрачивает римскую государственность, а восточная продолжает существовать под именем Византии. Однако гордыня “ветхого” Рима, древней имперской столицы, не дает покоя римским епископам (папам) и мешает им признать равными епископов Нового Рима — Константинополя. (Видимо, промыслительным был перенос в 330 г. Императором Константином столицы на новое место — это избавляло от соблазнов земного могущества языческого Рима, превращало его в прошедший этап.) Папы все больше настаивают на своих особых правах в Церкви, хотя Вселенские Соборы такого права им не дали, признав за римскими епископами лишь историческое “первенство чести”. Для обоснования папского верховенства католики неоднократно использовали подложные документы, как, например, “дарственная грамота Константина Великого” или сборник так называемых “лже-исидоровых декреталий”...

Кроме того, римские епископы начинают демонстрировать свой “ум”: самовольно вводить новшества в вероучение, утвержденное Вселенскими Соборами, что в 1054 г. завершает откол западной Церкви от Православия.

Именно основываясь на своем местопребывании в Риме как древней столице мира, западная Церковь присвоила себе название “католической”, то есть всеобщей, вселенской — хотя это не соответствовало истинному положению вещей: столица всего христианского мира с IV в. была в Византии, там созывались Вселенские Соборы и именно Константинопольский Патриарх с VI в. на основании сложившейся реальности получил титул Вселенского (всехристианского). Сама кафоличность в Православии понималась не территориально, а духовно, как всеохватывающая в пространстве и времени соборность (в отличие от единоначалия папы), включая и связь с предыдущими поколениями.

Разумеется, и Византия была не без греха (достаточно вспомнить императоров-иконоборцев в VIII в., случаи насильственной узурпации власти и т.п.), что могло способствовать отколу западной части Церкви, однако все же главная причина была в ее гордыне. И если византийские отступления от должного христианского идеала государственности в конце концов преодолевались соборным мнением Церкви, сохраняя сам идеал, то западная Церковь все больше шла по пути накопления различных искажений этого идеала и вероучения.

Католики стремились организовать жизнь людей как “зачаток Царства Божия на земле” — что само по себе было утопической целью: Царство Божие “не от мира сего”. И успехи христианизации измерялись по внешним, земным, критериям. При этом дисциплина и право сами по себе ценности положительные, но определяющие лишь внешнюю форму жизни человека, — стали преобладать над ее целью: праведностью для достижения Царства Небесного. Закон был поставлен выше благодати.

Видимо, именно эта обращенность к земной активности объясняет догматические новшества католиков: вольно или невольно они стремились размыть принцип неслиянно-нераздельного соединения Божественного и человеческого во Христе — в сторону человеческого, земного.

Так, упорствование в исхождении Святого Духа не только от Бога Отца, но и “от Сына”, возможно, таит в себе подсознательный смысл: от Бого-человека.

Смысл Боговоплощения явно искажается догматом о “непорочности зачатия” Божией Матери Ее родителями. Католики выдавали это за Ее возвеличение — на деле же умаляли Ее заслугу в стяжании непорочности всей Ее праведной жизнью. Даже Бернард Клервосский (причисленный католиками к лику святых) уже в XII в. называл эту идею “прославлением греха”, ибо фактически католики отвергли этим само понятие первородного греха как поврежденности человеческой природы. Таким изъятием Божией Матери из состава человечества, выдергивается ключевое звено в Боговоплощении как неслиянно-нераздельном соединении Божественного и человеческого для искупления всех грешных людей.

Сама католическая трактовка искупления представляет собой юридическую аналогию возмещения морального ущерба. Искупление понимается как удовлетворение, принесенное Богу Отцу Сыном Божиим за оскорбление, нанесенное Богу Адамом при грехопадении. Бог при этом представляется не любящим Отцом, а неумолимым Судьей. В православном же понимании искупление совершилось тем, что Христос Своей сострадательной любовью к людям, добровольной смертью и воскресением разрушил дьявольскую власть над человеком, дал ему возможность свободно следовать по указанному пути спасения, раскрытия в себе образа и подобия Божия.

Рационально-юридическое толкование спасения как действия внешнего (церковные таинства в понимании католиков действуют автоматически и на недостойных) ведет к формализации добродетели как количественной меры. Отсюда и вопиющая практика продажи католическим духовенством сверхдолжных “излишков добродетели” праведных людей грешным в виде индульгенции.

Во всем этом было умаление необходимости личного и свободного духовного усилия человека для спасения. В области организации католическая Церковь своим идеалом имела скорее всемирную дисциплинированную армию с беспрекословным чинопочитанием. Православная же Церковь — соборную семью верующих с уважением святости в своих предстоятелях и подвижниках.

Поначалу все это в известной мере тоже удерживало открытый разгул зла в католических странах, однако и позволяло ему все больше скрыто укореняться в самой Церкви, подменяя ее назначение. Ведь в сущности, папизм все больше склонялся к тем методам власти, которыми дьявол искушал Христа в пустыне: Церковь не для спасения человечества к Царствию Небесному, а для управления земным миром — по аналогии с “Великим инквизитором” Ф.М. Достоевского. Подчиненный папе католический орден иезуитов, перенимая в борьбе с антихристианскими силами их средства, легализовал для этого даже принцип “приспособительной морали”: “Святая цель оправдывает любые средства”, включая ложь, а это было не чем иным, как переходом к жизни по чужим правилам, правилам дьявола, что стало его серьезной победой над западным христианством.

Все эти накопившиеся неправды католицизма давали и антихристианским силам удобный повод для его критики с целью дальнейшего разложения западного христианства. Наступила протестантская Реформация под заметным влиянием еврейства. Грец пишет, что еврейство “вошло в моду... князья и университеты буквально гонялись за учителями еврейского языка и основывали особые кафедры не только в Германии и Италии, но и во Франции и Польше”, “сам Лютер обучался еврейскому языку”, “наводил справки у евреев”, защищал их. Евреи же полагали, что “христианские ученики все без исключения друзья евреев и будут способствовать их благу”, а “многие пылкие евреи видели в этом восстании Лютера против папства падение христианского учения и триумф иудаизма” (Грец Г. Указ. соч., т. 10, с. 164-169).

Протестантизм был во многом понятным протестом против заблуждений католицизма. Но при такой моде на еврейство было не удивительно, что этот протест направлялся не на восстановление истинного христианства, а на отвержение самого понятия Церкви. Протестанты выдвинули претензию на “непосредственное общение с Богом”, передав полномочия своего религиозного главы светскому возглавителю государства. Религия постепенно стала для них утилитарной идеей, помогающей лучше устраивать “реальную” жизнь.

Характерно для всего Запада, что и у католиков и у протестантов главный праздник — Рождество, воплощение Христа в сей мир; тогда как у православных главный праздник — Воскресение Христа, Его открытие людям врат в Царствие Небесное.

Увлекшись земными средствами христианизации мира, Запад сразу же ушел и от принципа симфонии. Так в истории возникло три варианта союза духовной и светской властей, выраженных в известном образе двух мечей, духовного и материального: 1) в византийской двух мечей в двух разных, но согласованных руках: Церкви и государства; 2) в римской схеме двух мечей в руках папы; 3) в протестантской схеме двух мечей в руках светских глав христианских государств (Карташев А. “Воссоздание Св. Руси”).

Лишь в Православии этот принцип неслиянно-нераздельного соединения Божественного и человеческого во Христе оказался, по аналогии, верно применен к неслиянно-нераздельному союзу Церкви и государства в понятии “симфонии”. Два других западных типа сочетания духовной и государственной власти вели к обмирщению Церкви: и когда она всевластно выполняет функции кесаря вплоть до карательных (отсюда католическая инквизиция, невозможная в православной симфонии); и когда Церковь, отталкиваясь от католического папоцезаризма, бросается в крайность цезарепапизма, подчиняясь воле кесаря и превращаясь в одно из “министерств” в протестантских государствах.

Не удивительно, что, “неся вселенной свет Христа”, западное духовенство не могло предотвратить геноцид аборигенов на территориях открываемых материков. В своей гордыне превосходства католики стремились “колонизировать” и православные народы — что показали уже крестоносцы, разграбившие Константинополь; он пал под натиском мусульман не без этой “христианской” подножки. В ту же эпоху был предпринят и католический по ход против православной Руси, остановленный русскими на Неве и на Чудском озере...

Так католики в своей гордыне уже и сами все чаще становились глобальным инструментом сил зла против истинной Церкви. Соответственно и те немногие, частично сохранявшиеся на местном уровне удерживающие аспекты западной Церкви и западных монархий, в таком ходе истории все больше таяли.

4. РЕФОРМАЦИЯ И “БОГОИЗБРАННОСТЬ” КАПИТАЛИЗМА

С Реформацией западная апостасия выходит на новый важный этап. Протестантство и еврейство (ранее сдерживавшееся однородным христианским окружением) рождают капитализм: небывалую ранее экономическую активность людей, сбросивших с себя христианские нравственные запреты. “Свобода богословских суждений” в протестантизме привела к тому, что “среди множества религиозных сект, которые вызваны были Реформацией.., возникли и такие, которые склонились более к иудаизму” (Грец Г. Указ. соч., т. 10, с. 253). В них утверждается, что Бог изначально и неизменимо предопределил одних людей к спасению, других к погибели — независимо от человеческой воли (чем отрицается и свобода воли человека, и необходимость его усилий ко спасению, и всеблагость Бога, который, получается, способен произвольно и незаслуженно обрекать человека во власть зла).

Так Запад благоустроил свою землю материальными ценностями — в ущерб ценностям небесным. С ними как бы заключался компромисс: они должны помогать земному “счастью”, стремление к которому провозгласила американская “Декларация независимости” (1776). Она стала образцом для европейских буржуазных революций, в которых антихристианские силы добились новых успехов равноправия христианской и антихристианской религии: во Франции (1791), Англии (1849 и 1857), Дании (1849), Австро-Венгрии (1867), Германии (1869 и 1871), Италии (1860 и 1870), Швейцарии (1869 и 1874), Болгарии и Сербии (1878 и 1879).

Так, сформировавшись в русле апостасии, “мировая закулиса” стала в Новое время и ее главным двигателем, тайно поощряя этот процесс во всем мире руками самих христиан (масонство) под видом “демократизации”. Она стремится атомизировать общество, лишить его абсолютных духовных ценностей, ибо только в таком обществе деньги становятся высшей ценностью и единственной “истиной” становится истина деньгодателей. К этому мы еще вернемся при рассмотрении сути демократии.

Сейчас же посмотрим, как развивалась русская цивилизация в своей удерживающей сути (в смысле слов апостола Павла). Разумеется, это тоже не было прямолинейным движением к христианскому идеалу, русский исторический путь отмечен многими отступлениями от Истины — которые, однако, преодолевались с помощью Православной Церкви, помогали нашему народу вынести должные уроки из своего падения и укрепиться на пути следования Божию замыслу.

5. КРЕЩЕНИЕ РУСИ И ТАТАРСКОЕ ИГО

Многие историки подчеркивали влияние на восточных славян суровой континентальной природы и бескрайней равнины, открытой для опустошительных вражеских набегов. Отсюда — стойкость и терпение, умение смиряться с потерями, склонность к знаменитому “авось”, русская широта и размах вплоть до крайностей, — но и стремление к центральной власти, которую диктует инстинкт самосохранения. Такое сочетание вольницы и национального инстинкта создает феномен русского казачества, раздвинувшего границы Руси до Тихого океана.

Однако напрасно было бы искать смысл русской цивилизации в евразийских теориях, родившихся из завороженности российским пространством. Наоборот: огромное пространство России — следствие ее особого духовного призвания. И оно может быть осознано только в масштабе православной историософии. Поэтому мы не будем затрагивать малоизученное, полное тайн и смутных догадок, прошлое нашего народа в древнем русле арийской цивилизации. Ограничимся местом Руси в христианской эпохе, в которой только и раскрываются ответы на загадки истории, как осознаваемые нами, так и неведомые, но подспудно повлиявшие на наше всемирное призвание.

История крещения Руси, описанная в русских летописях, выглядит чудесным стечением целой цепи промыслительных событий: посещение апостолом Андреем в I в. славянских земель и его предсказание о величии будущего православного града Киева; чудесная защита Божией Матерью Константинополя от набега русских витязей Аскольда и Дира в 860 г. и их последующее крещение (первое крещение Руси) с отправкой из Царьграда на Русь первого епископа; обретение трудами свв. Кирилла и Мефодия Евангелия на родном славянском языке; крещение Великой Княгини Ольги в 946 г.; освобождение Руси в 960-е гг. от ига иудейской Хазарии...

Хазария была интереснейшим историософским явлением: искусственным бастионом “тайны беззакония”, который покорил Русь в начале IX в. и натравливал ее на православную Византию, но в конечном счете это промыслительно послужило тому, что Русь видела в иудеях своего главного врага, что отражено в народных былинах, и не приняла их религию.

Летопись описывает сознательный выбор веры княжескими послами, пораженными неземной красотой православного богослужения; излечение Великого Князя Владимира от слепоты при крещении в Крыму и его нравственное преображение, оказавшее огромное впечатление на народ; массовое добровольное крещение народа в 988 году... (В ту же эпоху в западной “Римской империи” чаще всего крестили “огнем и мечом”.)

Видимо, Православие потому столь естественно и глубоко вошло в душу наших предков, что уже их язычество было более предрасположено к этому. В отличие от римлян и греков, чья развитая философия оказала сопротивление новой религии, Русь была в этом отношении по-детски чиста — и восприняла Православие как очевидную, гармоничную и всеохватывающую Истину о смысле бытия, с которой примитивные языческие верования не могли конкурировать.

Русь крестилась не ради земного счастья, а ради спасения для жизни в Царствии Небесном. В нем, а не в зыбком земном бытии, увидел русский человек награду за свою суровую и опасную жизнь. Именно Царство Божие, стяжаемое в праведных делах, наделяло благодатным смыслом подвиг жизни в земном мире. Этим измерялся долг и крестьянина, и Царя, власть которого, в отличие от западного абсолютизма, была ограничена условием служения Богу (только такого Царя призывал слушаться прп. Иосиф Волоцкий).

Праведная жизнь становится на Руси более высокой ценностью, чем культура ума и политическая свобода. Поэтому русский народ дал в своей духовной культуре и ряд других явлений, не известных на Западе: юродивость (возвышение Истины над общественными рангами и условностями), старчество (духовное совершенство вплоть до прозорливости), странничество (следование словам Христа об оставлении имущества ради праведности)... Первыми святыми-страстотерпцами Русской Церкви стали сыновья самого великого князя Владимира, Борис и Глеб, имевшие земную власть и возможность борьбы, но смиренно принявшие смерть ради Царствия Небесного... Не имеют аналогов в западной живописи русская икона (“окно в вечность”, “умозрение в красках”) и в мировой литературе русские летописи — по их духовной мудрости, совестливости и критерию вселенской (а не своей племенной) правды в оценке событий.

Именно после крещения Руси русское национальное самосознание сразу взлетает на всемирную высоту. Уже в “Слове о законе и благодати” митрополита Илариона (XI в.) речь идет о всемирной Истине Православия, к которой приобщилась Россия. Этот первый яркий письменный источник, в котором русская идея осознает свое историософское отличие от остального мира, принадлежит перу первого, русского по происхождению, первоиерарха Русской Церкви и написан как раз в годы завершения западного откола от Православия.

...Однако вскоре междоусобицы и эгоизм князей приводят православную Русь к первому падению и навлекают первое попустительное Божие наказание за уклонение от должного пути. Конечно, в то время раздробленность русских земель если и отличалась от европейских, то в лучшую сторону, но, видимо, к России Богом предъявлялся особый счет: то, что выглядело естественным на отколовшемся от Истины Западе, было недопустимо в православной стране с ее иным призванием и не могло остаться без печальных последствий. Раздробленная Русь не могла устоять перед внешним врагом.

Татаро-монгольское нашествие 1237-1240 гг. принесло страшные опустошения, и поначалу казалось, покончило с российской государственностью. Западные путешественники многие годы спустя описывали руины на месте Киева и других русских городов, усеянные человеческими костями. Но все же внешнее 250-летнее иго с его примитивной религией не создало для Русской Церкви духовной опасности; оно было воспринято как Божие попущение за грехи, для вразумления, и в конечном счете способствовало укреплению русского православного духа. Разрушения материальной культуры и даннический гнет как бы подчеркнули бренность земных ценностей и превратили жизнь русского народа в более осознанное, почти монастырское служение Царству Небесному.

Не удивительно и то, что “латинское” нашествие с Запада (ранее уже перемоловшее племена балтийских славян) виделось Руси более опасным, чем татарское. Современникам был вполне понятен интуитивный выбор св. князя Александра Невского (вскоре после смерти причисленного к лику святых): подчинение более сильным физическим поработителям с Востока как неизбежной стихии (позже предоставившим все же свободу Православной Церкви), но отпор духовным поработителям с Запада — шведам (в 1240 г. на Неве) и немцам (Ледовое побоище в 1242 г.).

Лишь впоследствии, когда темник Мамай (управлявший покоренным русским Крымом) выступил в особый поход уже не только за данью, но и против веры православной, решив осесть в северных русских городах (ранее такого желания татары не проявляли), — русский народ по благословению прп. Сергия Радонежского сплотился для Куликовской битвы (1380).

При этом как “Сказание о Мамаевом побоище” и другие русские летописи, так и выявленные позже историками бесспорные факты (их приводит В. Кожинов в своей работе “Монгольская эпоха в истории России и истинный смысл и значение Куликовской битвы”) показывают, что Мамая на этот завоевательный поход вдохновило папство через “генуэзских купцов”. Стремясь подчинить себе Русь, оно и раньше через интриги своих послов в Орде подбивало татар на набеги, а теперь организовало против Руси общий фронт. Этим объясняется и присутствие генуэзской пехоты (“фрягов”) в мамайской орде, и ее союз с литовским князем Ягайло, с которым против Руси шли также “ляхи и немцы”, но св. Дмитрий Донской упредил их объединение. Литва в то время стала одним из главных католических плацдармов для завоевания Руси, в XIII-XIV вв. литвины с поляками захватили русские земли от Западного Буга и Западной Двины до верховьев Волги и Оки: Полоцкое, Киевское, Черниговское, Переяславское, Смоленское княжества...

Таким же образом тогда теснили и православную Византию: с юга и с Востока турки, с Запада — католики, все теснее сжимая кольцо вокруг Константинополя. Участникам походов против Византии и против Руси папский престол обещал “отпущение всех грехов”... Поэтому совершенно справедливо современные исследователи оспаривают то “всемирно-историческое значение Куликовской битвы”, которое увидел в ней С.М. Соловьев: “Знак торжества Европы над Азиею”, решивший “вопрос — которой из этих частей света торжествовать над другою” (“История России с древнейших времен”, кн. 2). Скорее это была важная победа православной Руси над враждебной коалицией против нее “христианской” Европы и языческо-мусульманской Азии. И это стало восстановлением русской православной государственности как субъекта истории.

В это время, констатирует английский историк А. Тойнби, католическое христианство в своем натиске на Восток, уничтожая по пути “континентальных варваров” (венедов и других балтийских славян) и ассимилируя их остатки, привело к новому геополитическому состоянию: “К 1400 г. западное и православное христианство, ранее полностью изолированные друг от друга, оказались в прямом соприкосновении по всей континентальной линии от Адриатического моря до Северного Ледовитого океана” (“Постижение истории”. М., 1996, с. 119).

Так неведомым нам Промыслом Божиим духовно окрепшая в испытании татарским игом православная Русь созрела для главного своего призвания — возглавления и защиты вселенского Православия от ширившейся в мире апостасии.

6. ТРЕТИЙ РИМ — СВЯТАЯ РУСЬ

Еще раз напомним, что Русь получила Православие из Константинополя (Второго Рима), который после откола западного христианства от Православия стал несомненным удерживающим центром мира. С крещения Руси в 988 г. Константинопольский Вселенский Патриарх был каноническим главою Русской Церкви и до падения Византии Русь была в церковном смысле ее частью с общей столицей Царьградом. Не удивительны поэтому сведения, что египетский султан называл византийского Императора, среди прочего, также и “Царем Руссов” и что византийские источники XIV в. присваивают русскому правителю титул “стольника” византийского Императора (см.: “Россия перед вторым пришествием”. Сост. С. и Т. Фомины. М., 1998, гл. 10.)

Среди множества примеров духовного единства Руси и Византии можно отметить и строительство Софийских соборов в русских городах (по образу Царьграда), и сопровождавшуюся чудесными явлениями победу в 1164 г. — в один и тот же день — Великого Князя Андрея Боголюбского над волжскими булгарами и византийского Императора Мануила Комнина над сарацинами; и многочисленные чудеса, связанные с византийскими иконами, становившимися русскими святынями. Так, в XII в. из Царьграда на Русь к Андрею Боголюбскому (первому русскому самодержцу по объему власти) передается написанная евангелистом Лукой икона Божией Матери, названная Владимирской; в 1382 г. происходит чудо перенесения по воздуху на Русь из Влахернского храма в Константинополе иконы Божией Матери, получившей название Тихвинской. Все это были знаки предстоявшего перенятия Русью царственной миссии от Второго Рима.

Поэтому после навязанной Константинополю папством Флорентийской унии (1439), якобы для совместной защиты от турок, и последовавшего под их натиском сокрушения Второго Рима в 1453 г. (несомненно здесь попустительное наказание Божие за унию; Запад же обещанной помощи не оказал), а также после окончательного преодоления ордынского ига (1480) Русь естественно осознает себя преемницей Византии. Так считали не только представители русского духовенства, назвавшие уже Василия II царем “новым Константином”, но и иностранцы: от православных болгар и сербов до папы Римского (надеявшегося императорским титулом заманить Иоанна III в унию и побудить к походу на турок). Поэтому митрополит Зосима выражает общее мнение, когда в “Изложении пасхалии” (1492) характеризует Иоанна III как “нового царя Констянтина новому граду Константину — Москве и всей Русской земле”. (Множество соответствующих источников исследуется в используемой нами книге Н.В. Синицыной: “Третий Рим”. М., 1998.)

Перенятие этой преемственности было отражено и в династических браках. Креститель Руси св. князь Владимир взял в жены византийскую царевну Анну; от дочери византийского Императора родился великий князь Киевский Владимир Мономах, которому византийский Император в начале XII в. прислал крест из животворящего древа, сердоликовую чашу, принадлежавшую императору Августу, царские бармы и царский венец (шапку Мономаха), которым с тех пор венчались на княжение Великие Князья и Цари; от его ветви пошли последующие русские самодержцы. Отметим также брак сестры Василия II Анны с византийским царевичем Иоанном (1411-1414). А в конце этого периода — наиболее важный брак Иоанна III с племянницей последнего, убитого при турецком штурме Константинополя, византийского Императора Софьей Палеолог (1472); после пресечения всего потомства Палеологов она осталась единственной наследницей Византийского Царства (что напомнил Иоанну III венецианский сенат).

Мы переняли от Византии и герб — двуглавого орла, в котором можно видеть знак “симфонии” двух властей. Некоторые авторы полагают, что он был введен Иоанном III в 1490-х гг. в соперничестве с монархами западной “Священной Римской Империи”, тоже использовавшими такой герб. Но все же те и другие связывали его с Константином Великим, принявшим этот герб в 326 г., Софья Палеолог привезла его с собой в Россию на своих регалиях и поэтому в России двуглавый орел с полным правом получил именно такое государственное значение преемственности от Византийского Царства (так считали В.Н. Татищев, Н.М. Карамзин и др.).

Так возникает понятие “Москва — Третий Рим”. В известных ныне письменных источниках впервые оно (по данным Н.В. Синицыной) встречается в XVI в., однако на Руси письменное изложение часто не успевало за мыслью и мироощущением. Старец псковского Елеазарова монастыря Филофей лишь историософски наиболее полно и аргументированно (и в этом его заслуга) выразил то, что ощущалось всеми и поначалу формулировалось политически в величании русского царя “новым Константином”. Филофей пишет дьяку Мисюрю Мунехину (1523-1524): “Яко вся христианская царства приидоша в конец и снидошася во едино царьство нашего государя, по пророчьским книгам то есть Ромеиское царство. Два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти”. То есть нам уже некому будет передавать эстафету православного Царства: не будет России — не будет и остального мира, наступит конец истории.

Даже если ученые теперь слегка расходятся в датировке посланий Филофея и в авторстве более поздних из них, — не столь важно, когда и кем был письменно сделан на Руси этот вывод, чуть раньше или позже. Неважно и то, действительно ли род Рюриковичей происходит от римского императора Августа (что утверждал Иоанн Грозный, проводя свою родословную от Пруса, брата Августа). Важна духовная суть Третьего Рима: в этих словах Русь вовсе не гордится связью с “ветхим” или католическим Римом (гордиться этим православному на роду было невозможно!), а осознает себя именно как Удерживающего — как переходящее “Ромейское” царство, стержневое царство истории, роль которого переходит от Византии к Москве.

В этом осознании не земная гордыня, а стремление к вселенской ответственности в деле спасения к Царству Небесному, ибо в аналогичном послании (1524-1526) Великому Князю Василию III Филофей добавляет: “Един ты во всей поднебеснеи Христианом царь. Подобает тебе, царю, сие дръжати со страхом Божиим. Убоися Бога, давшего ти ся, не уповай на злато, богатство и славу, вся бо сия зде собрана и на земли зде остают”. Третий Рим не нужно было специально пропагандировать — это была очевидная для русских историческая обязанность после падения Первого Рима в католическую ересь, а Второго под ударами агарян; обязанность продолжить существование Римской империи (с концом которой, согласно пророку Даниилу, связывали конец мира).

Символично в этой связи и то, что на Руси двуглавый орел дополнился гербовым изображением всадника (св. Георгия Победоносца), поражающего копьем (или царским скипетром) змия — носителя зла. Этот образ и почитание св. Георгия привились на Руси сразу после Крещения, в чем можно видеть один из символов России как Удерживающего, соответствующий ее самосознанию еще до падения Византии. С 1497 г. св. Георгий, поражающий змия, и двуглавый орел изображались с двух сторон государственной печати Иоанна III.

Значение Москвы как Третьего Рима выразилось позже и во внешнеполитическом признании русского Великого Князя Царем (венчание на Царство с таинством миропомазания Иоанна Грозного в 1547 г.; признание Константинополем в 1561 г.), и в каноническом установлении Константинопольским Патриархом русского Патриаршества (1589). Все это было важно именно с точки зрения соблюдения канонов, несмотря на несвободное положение Константинопольской кафедры под турками. В Уложенной грамоте, узаконившей русское Патриаршество, за подписью Константинопольского (Вселенского) патриарха Иеремии II, его собственными словами специально упоминается “великое Российское царствие, Третей Рим”. Это было подтверждено Собором всех Патриархов поместных Церквей, а русский Царь единственный из всех православных властителей – стал поминаться Патриархами как покровитель вселенского Православия. Покровительство было и финансовым, что помогло выжить христианам в Османской империи.

Причем в России, как писал Л. Тихомиров, “не столько подражали действительной Византии” (где было немало ересей и борьбы даже с Императорами-еретиками, политических эксцессов и частых нарушений симфонии, отсутствовали законы о престолонаследии), “сколько идеализировали ее и в общей сложности создавали монархическую власть в гораздо более чистой и более строго выдержанной форме, нежели в самой Византии” (“Монархическая государственность”).

Причин этому было две. Во-первых, к тому времени само Православие находилось не в начальной стадии раскрытия догматов и преодоления ересей (чему были посвящены Вселенские Соборы), а уже в виде стройного законченного учения, в том числе о государственной власти. Во-вторых, русский народ не имел античного правового и философского багажа (который был основой многих ересей в Византии и на Западе), поэтому Православие стало для русских не надстройкой над древним мыслительным “богатством”, а первым всеобъемлющим мировоззрением, заполнившим чистое пространство русской души и давшим ей ответы на все вопросы.

Сам русский быт стал настолько православным, что в нем невозможно было отделить труд и отдых от богослужения и веры, все было едино. Этот быт Московской Руси, сравнимый с монастырским, отличался от западного индивидуалистического и тем, что в нем не делалось исключений даже для Царя: его распорядок церковной жизни был таким же, как у всех, и его важнейшей частью были ежедневные богослужения. Перед смертью русские правители часто принимали монашество.

Даже планировка русских городов уподобляла их устройству алтаря православного храма (который в свою очередь есть земное отражение Града Небесного) и стремилась запечатлеть на русской земле реалии Святой земли Палестины: отсюда и золотые ворота (святые ворота, через которые вошел в Иерусалим Христос), и поклонные горы (с которых путнику открывалась панорама города для крестных поклонов ему), и крещенские иордани.. Патриарх Никон даже замыслил Ново-Иерусалимский монастырь под Москвой во образ одновременно и исторической Святой земли, и грядущего Нового Иерусалима (описанного в Откровении Иоанна Богослова) — тем самым создав на русской земле единственную в своем роде, не имеющую аналогов во всем мире, архитектурно-пространственную икону Царства Небесного (Лебедев Лев, прот. “Москва Патриаршая”).

Эта духовная особенность России и создала русскую цивилизацию, отличную от западной. Обе они были по происхождению христианскими, но русская цивилизация стала христианской удерживающей, западная же христианской апостасийной цивилизацией, то есть демонстрирующей отход от Истины и созревание в себе “тайны беззакония”. И если в первые века христианству противостояло язычество, затем ереси, то с концом Средневековья драму мировой истории составляет уже борьба между этими двумя христианскими цивилизациями, закулисным двигателем которой стало антихристианское еврейство.

7. ЕВРЕИ И АМЕРИКА

Не удивительно, что порою еврейство символично проявляло свою причастность к наиболее сильным ударам по православной государственности, как, например, в убийстве первого русского самодержца Андрея Боголюбского в 1174 г.

Символично и то, что возникло на месте сокрушенной турками православной Византии. Евреи увидели в этом “суд божий” над христианством, пишет еврейский историк: “Еврейские и марранские оружейные мастера и знатоки военного дела, которые вследствие насильственных крещений принуждены были покинуть Испанию и нашли себе убежище в Турции, много способствовали падению Византии”, в награду получив у турецких завоевателей “гостеприимное убежище”; султан Магомет II “призвал в совет министров верховного раввина и оказывал ему всяческие почести” (Грец Г. Указ. соч., т. 9, с. 165-168). В Турцию направился значительный поток евреев, изгоняемых в это время из западноевропейских стран. “На верность, надежность и пригодность евреев они [турки] могли вполне рассчитывать”; так, изгнав евреев, “христианские народы известным образом сами доставили своим врагам, туркам, оружие, благодаря чему последние получили возможность подготовить им [христианским народам] поражение за поражением и унижение за унижением” (Грец Г. Указ. соч., т. 10, с. 23).

В частности, евреи, контролируя всю восточную торговлю и таможню, “приобрели большие богатства, которые уже тогда доставляли власть”, и через султанов успешно влияли на европейскую политику, — пишет Грец. (Тут надо учесть международный характер еврейской финансовой власти, от которой зависело большинство западноевропейских дворов.) “Власть [евреев] была, действительно, так велика”, что христианские государства “обращались к ним с мольбами... настроить султана в пользу войны” против тех или иных своих соперников, При этом богатая еврейка Грация Мендесия, принадлежавшая к банкирскому дому, должниками которого были “германский император и владыка двух частей света, Карл V, король Франции и множество других князей”, “пользовалась влиянием, точно королева... Ее называли Эсфирью того времени”. Кроме того, “еврейские женщины... добились при султанах Мураде III, Магомете IV и Ахмеде I при посредстве гарема большого влияния. Между ними особенно выделялась Эсфирь Киера... она раздавала государственные должности и назначала военачальников”. “Христианские кабинеты и не подозревали, что ход событий, вовлекавших их в свой круговорот, был приводим в движение еврейской рукой; последнее особенно ярко проявилось по поводу избрания польского короля”, выгодного Турции и еврейству, — гордился Грец; так евреи получили в Польше “режим наибольшего благоприятствования” (Грец Г. Указ. соч., т. 10, с. 289-358).

Однако главный свой антихристианский земной оплот еврейство в эти годы начало создавать на другом континенте — в Америке. Это происходило одновременно с русским осознанием себя Третьим Римом: Божий Замысел и “тайна беззакония” развивались как бы наперегонки...

Как отмечено выше, западная цивилизация расширялась вооруженной силою, уже в Европе “стирая с лица земли варварские народы” (Тойнби А. “Постижение истории”), а затем с еще большей алчностью и жестокостью перекинулась на другие континенты. “И в этом колониальном движении выдающуюся, чтобы не сказать решающую, роль сыграли евреи” (В. Зомбарт. “Евреи и хозяйственная жизнь”, гл. VI), расистская религия которых ярчайшим образом проявилась в натиске на менее развитые племена: финансирование завоевательных и грабительских экспедиций, уничтожение аборигенов, межконтинентальная работорговля в масштабе десятков миллионов человек за XVI-XVIII вв., монопольная торговля важнейшими колониальными товарами — все это дало огромные прибыли, которые были двигателем западной колонизации мира.

“В Южной Африке и Австралии... все экономическое развитие должно быть почти исключительно приписано им”, а “Америка во всех своих частях является страной евреев”, — констатирует Зомбарт: “Евреи связаны с открытием Америки самым тесным и странным образом. Получается такое впечатление, как будто Новый свет был открыт для них одних...”.

Это совпало с тем, что в XV в. веке евреи были изгнаны из важнейших европейских торговых городов:

Аугсбурга (1439-1440), Страсбурга (1438), Эрфурта (1458), Нюрнберга (1498-1499), Ульма (1499), из Сицилии (1492), Португалии (1497); в начале следующего века — из Регенсбурга (1519), Неаполя (1540-1541), Венеции (1550)... “Это была эпоха, когда еврейство Европы зашевелилось, как муравейник, в который воткнули палку... Массы евреев были принуждены эмигрировать.... в подававшие большие надежды области Нового света” (Зомбарт В. Указ. соч., с. 12-13, 33).

Очень символично само открытие Америки на еврейские деньги; полагают, что и Колумб был марраном (притворно крестившимся евреем), и, согласно актам, “первый европеец, ступивший на американскую почву, был еврей” (В. Зомбарт). Это совпало с изгнанием евреев из Испании в 1492 г. — как раз на исходе 7000 лет “от сотворения мира”, что многие современники связывали с его ожидавшимся концом. Однако Бог как бы “продлил” историю, выпустив из Европы, как пар из котла, созревшую там “тайну беззакония” на новый материк. Где она стала облекаться в свои собственные структуры власти, строя их в соответствии со своим духом и для своей глобальной цели. “Соединенные Штаты Америки получили свою экономическую формацию главным образом под влиянием еврейских элементов” (Зомбарт приводит и аналогичные высказывания президентов США).

Всем этим американское государство представляет собой уникальное образование: созданное из денационализированных осколков множества народов, на крови десятков миллионов уничтоженных местных жителей, отстроенное трудом привезенных из Африки рабов, украшенное масонской государственной символикой и поклоняющееся капиталистическому “золотому тельцу” под еврейским контролем... “То, что мы называем американизмом, есть в главных своих чертах не что иное, как кристаллизовавшийся еврейский дух” (Зомбарт). То есть в лице США “тайна беззакония” создала свою собственную “вселенскую империю” — прообраз всемирной империи антихриста — на той самой материалистической идеологии, которой дьявол искушал Христа в пустыне.

В полную противоположность этому расширялась русская цивилизация, превращая Русь в многонациональную Империю православного Царя. Разумеется, именно религиозный удерживающий смысл первичен в понятии Третьего Рима, а не политико-имперский. Но в любом государстве его духовная культура проявляется и во внешней политике. У России она именно благодаря своему удерживающему смыслу тоже отличались от всех других в методах и целях колонизации. Так, отряд Ермака пошел в 1581 г. присоединять Сибирь, дав строгий обет целомудрия и соблюдая посты, почему и совершил чудо: положившись на волю Божию, одолел крохотными силами огромное войско хана Кучума. И как раз на отношении русских пришельцев к сибирским народам и европейцев к американским можно видеть колоссальную разницу: приобщение к Православию у одних и истребление с официальными премиями за скальпы у других...

Российская империя — единственная, которая сохранила малейшие вобранные в себя племена, ибо она строилась на равенстве всех народов перед Богом; даже в своих гигантских размерах она воочию явила миру геополитическое чудо Третьего Рима. В ней был прообраз истинной Вселенской империи — должного содружества народов мира, призванных совместно служить Божию замыслу о них. В этой причастности к должному для всего человечества стержню истории и состоит причина знаменитой “всемирности”, “вселенскости” русского духа (о чем писали славянофилы и Достоевский).

Так в ходе развития двух разных имперских цивилизаций — российской удерживающей и европейской апостасийной — они, обогнув земной шар с двух разных сторон, образовали вторую границу друг с другом, российско-американскую. Экстенсивное расширение за счет малых племен было исчерпано, теперь оставалось только наступление друг на друга.

8. СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЦЕРКОВНЫЙ РАСКОЛ — ДВА НАДЛОМА В СИМФОНИИ ТРЕТЬЕГО РИМА

Глубина, всеохватность и в то же время убедительность Православия, не видимая извне иностранцам, создала на Руси духовно самодостаточную цивилизацию, в своем совершенстве не нуждавшуюся в заимствованных “идеях”. Именно чувство обладания Истиной, а не “отсталость” (как это казалось заезжим западным путешественникам), было причиной незаинтересованности Московской Руси в контактах с Западом, изменившим вероучению Вселенских Соборов. Оставаясь сама собой, Россия не испытала ни Возрождения, ни Реформации, ни сравнимых с западными ересей (за исключением проникших с Запада ересей стригольников и жидовствующих в конце XV в.; последняя была наиболее опасной, ибо захватила даже митрополита и царскую семью — но все же стараниями прп. Иосифа Волоцкого и архиепископа Геннадия в 1504 г. была побеждена). Эпоха Земских Соборов XVIXVII вв. дополнила симфонию двух властей мнением всесословного народного представительства, было разработано правовое государственное законодательство (“Судебник” 1550 г., утвержденный первым Земским Собором).

Новые падения и испытания ждали Россию в результате нараставшего боярского эгоизма, ставшего заметным уже при Иоанне Грозном, чем и объяснялись его кровавые чистки опричнины. При этом он сам под влиянием своих страстей и интриг окружения нередко грешил против христианской нравственности и справедливости, подрывая свой авторитет как ее гаранта. Это создало “трещину” в симфонии властей: при всем своем государственном таланте и глубоком понимании духовной сущности самодержавия, Грозный в борьбе с боярством не сделал Церковь своим союзником, а вынудил ее обличать его жестокости. Как бы ни оправдывали действия Царя некоторые авторы (опровергая, впрочем, и частую клевету на него), все же причисление Церковью умученного митрополита Филиппа к лику святых является также и осуждением Иоанна Грозного.

Эта трещина в отношениях Царства и Церкви разъедалась и далее боярским эгоизмом. После пресечения царствовавшей ветви Рюриковичей со смертью Феодора Иоанновича в 1598 г. властные поползновения боярства усугубились небрежным отношением к основам православного самодержавия и престолонаследия. Была нарушена клятва следующему соборно утвержденному Царю Борису Годунову и его потомству (как ни относиться к нему лично, он был через свою сестру ближайшим родственником последнего Царя из Рюриковичей): после смерти Бориса законный наследник Престола Феодор был убит вместе с матерью, а пытавшийся их защитить первый русский Патриарх Иов был заточен в монастырь... Так на одну причину смуты, посеянную еще при Иоанне Грозном и. усугубленную боярами, наложилась новая убийство наследника... Наступило Смутное время...

И вновь отметим, что такое поведение русской знати ничем не отличалось от нравов в Западной Европе (там подобное было в порядке вещей) — но, видимо, то, что там сходило с рук, в православной России не могло быть принято за норму на Божиих весах. На этот раз испытание России было серьезнее: в условиях смуты уже не дикая татарская стихия, а умственно утонченная и хитрая “христианская” цивилизация оккупировала Третий Рим, требуя “всего лишь” присоединения к своему духу...

В отличие от Православия, которое никогда не навязывало себя Западу, католики постоянно пользовались любыми затруднениями России для попыток подчинить Православную Церковь папе или добиться унии (которую все-таки в 1596 г. в Бресте обманом, через предателей, навязали юго-западным русским областям)... В Смутное время искушению поддалась уже часть высшего русского общества в самой столице Руси, впустив в Кремль польских оккупантов, — и впервые на русском троне воссели католики: в 1605 г. Лжедмитрий I, затем польский королевич Владислав, боярство было готово пустить на русский Престол и вторгнувшихся шведов... Вновь казалось, что дни православной России сочтены...

Однако и на этот раз Россию вывели из смуты Церковь (огромное значение имел призыв к сопротивлению Патриарха Гермогена, умученного за это поляками) и духовное здоровье народа в опоре на традиции городского самоуправления (именно оно выдвинуло в вожди почти никому не известных на Руси нижегородцев: земского старосту Минина и зарайского воеводу, князя Пожарского). В народном ополчении, изгнавшем оккупантов, участвовали, кроме русских, татары, марийцы, чуваши, коми и другие волжские и северные народности Третьего Рима.

Преодолена же была смута в 1613 г. решением Всероссийского Земского Собора (ему предшествовали три дня строгого поста и молитв по всей России), который восстановил законную “природную” преемственность в престолонаследии как волю Божию (Романовы были ближайшими родственниками Иоанна Грозного через его супругу Анастасию) и принес от имени всех будущих поколений русского народа клятву верности этой династии.

Расцвет соборной деятельности, выход в 1639 г. к Тихому океану, воссоединение большей части Малороссии с Россией в 1654 г., продвижение южных и западных рубежей к европейским морям — все это превращало Русь в великую вселенскую Империю одновременно с отстройкой апостасийной империи с другой стороны глобуса...

Но в эту эпоху в Россию под “цивилизаторским” давлением капитализма начали уже проникать западные соблазны Просвещения. Русские дворяне все больше завидовали вольностям и роскоши своих западных “коллег”, что пародийно отражает известное “Сказание о роскошном житие и веселье” (XVII в.). Фактически русская аристократия в XVII в. стала превращаться в третью силу, стремившуюся в своих интересах ослабить и власть Царя, и власть Церкви. Это ярко проявилось в деле Патриарха Никона (ниже выделим общий знаменатель его оценки с двух разных позиций: Каптерев Н.Ф. “Патриарх Никон и Царь Алексей Михайлович”. Сергиев Посад, 1912; Зызыкин М.В. “Патриарх Никон, его государственные и канонические идеи”. Варшава, 1931-1938).

Никон, чувствуя усиливавшийся апостасийный дух времени, старался направить все свои силы на укрепление православной сути самодержавия и хотел иметь в Алексее Михайловиче благочестивого сильного Царя, служащего Богу и Церкви, который только так и может “надеяться на выполнение своего призвания — отстаивать царство от антихриста”, выполнять царскую роль Удерживающего и миссию Третьего Рима (Зызыкин). По сути Патриарх верно говорил о симфонии между Церковью и государством как о соотношении души и тела; при этом душа, естественно, более важна как причастная к вечности — то есть государство именно от Церкви получает свое конечное назначение.

В отличие от Никона, аристократам, стремившимся к привилегиям наподобие шляхетских, был нужен слабый Царь, управляемый ими, и слабая Церковь, не вмешивающаяся в их вотчинную власть. Первые меры по ограничению церковной власти, под влиянием боярства, выразились уже в “Уложении” 1649 г. и в учреждении Монастырского приказа (в частности, духовные лица делались подсудными светским властям) — против чего выступил Никон. Его влияние поначалу было столь огромным, что правил страною фактически он, впрочем, обладая и государственным умом (именно благодаря Никону произошло воссоединение Малой России с Великой в 1654 г.). Так фигура энергичного Никона, “собинного друга” Царя Алексея, с самого начала встала поперек дороги боярству, и, чтобы уменьшить влияние твердого Патриарха-“простолюдина” (он был из крестьян), бояре обвинили его в стремлении подчинить себе царскую власть.

В этом был отчасти виноват и сам Никон. В борьбе с боярством он на практике не нашел верных средств для достижения своего идеала. Прямолинейность Патриарха в отстаивании полной независимости церковных властей от светских, полемические перегибы в толковании смысла симфонии как духовного превосходства священства над царством с переносом этого подчинения также и в область государственного управления, властные манеры Никона и титул “Великого Государя” (такой же, как у Царя), чуть ли не папистское подчеркивание в себе земного “образа Христа” (а в других архиереях лишь “образа апостолов”) — все это создавало удобную почву для такого обвинения. К тому же юный Царь повзрослел и хотел сам править более активно, а Никон не желал расставаться со своими государственными полномочиями, считая их уже за норму. Он напоминал, что согласился на избрание Патриархом, лишь заставив Царя, и бояр дать ему торжественную клятву “послушати во всем”, чем также трактовал свой патриарший сан в духе, близком к папизму.

Таким образом, с точки зрения идеала симфонии, если у Иоанна Грозного в яростной борьбе против эгоистичного боярства были срывы в сторону превознесения Царя над Церковью, то у Никона в аналогичной борьбе в сторону превознесения Патриарха над Царем и вторжения в его полномочия. Это в чем-то психологически роднит Грозного и Никона при кажущейся противоположности их действий. Особенно жаль, что Никон не смог соблюсти симфонию с “тишайшим” Алексеем Михайловичем, имевшим должные качества для этого, но вынужденным вступить в конфликт с Патриархом.

Интриги боярства довели развитие отношений Никона с Царем до разрыва, когда Патриарх использовал последнее драматическое средство увещевания: добровольно удалился из Москвы, с патриаршей кафедры (вспомним и уход Грозного из Москвы)... Разумеется, этот нервный поступок был не к лицу Патриарху; он не проявил тут ни должного пастырского терпения, ни мудрости (надеясь, что его призовут назад, хотя он уже тяготил Царя). После этого руки у бояр оказались развязаны; при этом они использовали помощь тайного католика и авантюриста П. Лигарида, прибывшего в 1662 г. на Русь и сделавшего все возможное для низложения Никона. (В Москве Лигарид выдал себя за “митрополита Газского”, хотя к тому времени уже был отлучен от Церкви Иерусалимским Патриархом как разоблаченный обманщик.)

В 1666 г. состоялся неканоничный суд над Патриархом Никоном по подложным документам, низложивший его до простого монаха. На суде присутствовали Царь и главные бояре, высшие представители Русской Церкви (15 епископов, включая двух митрополитов), 29 архимандритов, 11 иностранных епископов, а также Антиохийский и Александрийский Патриархи (к тому моменту запрещенные в служении Константинопольским Патриархом именно за эту поездку в Москву на суд, но скрывшие это; за участие в низложении Никона они получили множество ценных подарков). И все это устроил по подложной грамоте “экзарха Вселенского Патриарха” — лжемитрополит Лигарид, возвысившийся при Алексее Михайловиче до главного советника по церковным делам и участвовавший в рукоположении русских архиереев (в суде участвовали шесть таких епископов)...

Вскоре выяснилась подложность рекомендаций анафематствованного Лигарида, но Царь постарался замять скандал, ничего, однако, не изменив в судьбе Никона. Правда, Царь чувствовал, что тоже перегнул палку, и перед смертью попросил прощения у Никона. Тот простил бывшего “собинного друга” Алексея Михайловича, но не простил как Патриарх — Царя... Лишь при Феодоре Алексеевиче в 1682 г, через год после смерти Никона, в Москву была привезена грамота Восточных Патриархов с его “реабилитацией”…

Патриарх Никон видел в случившемся с ним унижение Церкви и предрекал за это наказания Божии. Зызыкин полагает, что они не замедлили себя ждать уже после его ухода в монастырь: смерть большей части царских детей, военные поражения и уступки территории на западе и юге, измены украинских гетманов, восстание Разина, ранняя смерть самого Алексея в 47 лет, его наследника Феодора в 21 год... И дальнейшая судьба династии Романовых оказалась несчастливой, поскольку и Петр I внес в эти несчастья свою огромную лепту...

Главных же попустительных наказаний Божиих за этот конфликт между Патриархом и Царем, в том числе и за грехи самого Никона, было два: церковный раскол и антицерковные реформы Петра I.

Раскол связывают с исправлением священных книг и обрядов, но эту причину можно было бережно уврачевать. Он разросся потому, что либеральное боярство использовало старообрядцев (хотя и совершенно противоположных боярскому мировоззрению) в борьбе против консервативного Патриарха и придало им силу.

Исправление ошибок в богослужебных книгах было необходимо, ибо в них встречались даже бессмыслицы, возникшие при переписке. Это дело было начато еще предшественниками Никона, и сам он намеревался действовать вполне осмотрительно: через длительное изучение проблемы, ее рассмотрение Собором 1654 г., был запрос мнения Константинопольского Патриарха...

Но замах правщиков оказался большим, чем требовалось: они из подражательства поздним греческим обычаям начали исправлять те древние формы Православия, которые ранее были заимствованы Русью у тех же греков и не нуждались в исправлении — слово Исус, двоеперстие (изображенное и на иконах), направление крестных ходов посолонь, одеяния священников и т.п. В приглашенных из Киева и Греции правщиках москвичи почувствовали и западное влияние, и высокомерие — что, в свою очередь, нередко сталкивалось с узостью (доходившей до невежества) русских противников любых, даже необходимых исправлений. Эта подозрительность питалась и недоверием к Флорентийской и Брестской униям, затронувшим именно греков и малороссов, — многие боялись, что готовится нечто подобное и в Москве.

Однако у Никона потребность в изменениях исходила из стремления Москвы как единственного православного царства упорядочить богослужение всего православного мира, чтобы реально возглавить его. Тем более что разночтения в книгах уже вызвали волнения среди афонских монахов; в присоединившейся Малороссии также был новый греческий обряд. Восточные Патриархи побуждали к этому русского Царя, напоминая также древние пророчества о том, что русским предстоит освободить от мусульман Константинополь. (Таковы предсказания Мефодия Патарского в редакциях IV-VII вв., византийского Императора Льва Мудрого в IX-X вв., надпись на гробнице Императора Константина Великого, истолкованная в 1421 г. сенатором Г. Схоларием; подобные предсказания имели и грузины, и сами турки. — См.: “Россия перед вторым пришествием”, гл. 20.)

И в сравнении с национальной гордостью старообрядцев, духовное величие Никона проявилось в том, что “он отверг формы национального русского благочестия как высший критерий истинности и истину вселенскую предпочел при всей своей горячей любви к родине. Он мыслил Русскую Церковь... в единении с прочими Поместными Церквами, как часть целого, но старался возвысить эту часть до того, чтобы она на деле, а не по старообрядческому самомнению была светочем, озаряющим и все другие, и Москва как Третий Рим стала действительной столицей Православия, не только по унаследованному титулу” (Зызыкин). Вот почему Никон настаивал на исправлении книг, что было лишь частью его большого плана православного просвещения, устройства школ, массового книгопечатания.

Вина Патриарха Никона, не владевшего греческим языком, состояла в излишнем доверии к грекам и в требовании беспрекословного послушания себе, без терпеливого переубеждения несогласных. Однако не с Никоном, а с его преемниками надо связывать преследования раскольников. Раскол набрал силу после ухода с патриаршей кафедры Никона, уже шедшего на уступки старообрядцам. Да и еще на Соборе 1666 г. русские архиереи пришли к верному мнению, что, утверждая новый обряд, не следует объявлять еретическим старый, постепенно он и сам отомрет, ибо разногласия несущественны.

Собор же 1667 г. далеко превзошел никоновскую нетактичность, объявив старый обряд “еретическим” и решив наказать “еретиков” гражданскими казнями — чем и закрепил раскол официально, надев на него мученичес кий венец... В столь катастрофическом решении главную роль сыграли все те же два восточных Патриарха, принимавших участие в суде над Никоном. Желая оправдать в глазах Константинополя свою запрещенную поездку в Москву, они приложили все усилия, чтобы принизить самостоятельное значение Москвы как Третьего Рима и восстановить пошатнувшийся авторитет греческого Православия. Менее образованные русские архиереи подчинились, отменив даже клятвы Стоглавого Собора...

В результате оказался утрачен абсолютный авторитет и Царя и церковной иерархии в глазах огромной части народа; в нем возникла глубокая рознь уже в связи с толкованием самого русского религиозного призвания Москвы как Третьего Рима. Ведь решения Собора 1667 г. фактически признали высшим действующим авторитетом Второй Рим, хотя и порабощенный турками.

Доведение проблемы до этого национально-сущностного уровня, как и последовавшие казни, стало главной причиной фанатичного сопротивления староверов, отвергших в свою очередь официальную Церковь и ее таинства как “антихристовы”, что вылилось позже в массовые самосожжения... Это было уже нервным срывом той части русских людей, которые были преждевременно спровоцированы на восстание против антихриста; они не выдержали накала вселенской драмы истории задолго до ее завершения. В результате от церковной и общественной жизни России и от дальнейшей борьбы за ее православную государственность оказалась отстранена наиболее стойкая и верная идее Святой Руси часть русского народа (около четверти!) — ее впоследствии очень не хватало...

9. “ОКНО В ЕВРОПУ”...

Петровская эпоха стала главной расплатой за поколебленное самосознание Третьего Рима. В лице Петра, поехавшего “набираться мудрости” в Европу, западная апостасия нашла долгожданный выпускной клапан для прорыва и на просторы православной России. Вот какое “окно в Европу” прорубил Петр — похожее на кингстон в днище своего государственного корабля...

Организационные и научно-технические реформы, конечно, были необходимы для обороны Третьего Рима от натиска крепнущих западных соседей (символично тогда было перенесение мощей св. Александра Невского из Владимира в новую столицу на Неве). Эти преобразования начались еще при Алексее Михайловиче и именно Никон широко планировал перенятие западных знаний, но при сохранении православных основ. Однако Петр сделал из государственной мощи самоцель, пожертвовав ей православную чистоту русского самодержавия. Таким образом, у него, по известному выражению, идеал Святой Руси оказался заменен идеалом Великой России.

Его реформы положили конец симфонии Церкви и государства, отменили Патриаршество и унизили Церковь по протестантскому образцу, развязали небывалые гонения несогласного духовенства, превратили православное самодержавие (ограниченное служением Божией воле) в западный абсолютизм (ничем не ограниченную власть, находящую свое обоснование в самой себе), прекратили созывы Земских Соборов... Утилитарный ум Петра ярко виден в его принуждении монахов заниматься “общественно-полезным” трудом: “А что говорят молятся, то и все молятся... Какая прибыль обществу от сего?.. бегут от податей да от лености дабы даром хлеб есть”; затем и исповедь была поставлена на службу полиции (священников обязали доносить)... Шутовские “всепьянейщие соборы” с глумлением над духовенством и русской традицией граничили с кощунством.

Таких жертв реформы не требовали. Это было новое и на ту пору самое серьезное духовное падение Руси: обольщение уже не католической, а протестантской Европой, насаждавшееся самим Царем. В аристократических кругах религия из государственной идеологии и единственного оправдания самой государственной власти постепенно делалась личным делом человека. И вновь мы видим здесь ту же закономерность: то, что привилось и стало рационально-обыденным на Западе — новая мораль протестантства, обеспечившая материальное богатство западного мира, — в России привело к совершенно иному, печальному результату, к глубокому расколу общества. Поскольку у России была иная духовная природа и иное предназначение в Божьем замысле о мире.

Грехи Петра и внешне сказались в судьбе династии: убийство им своего единственного сына Алексея и пресечение уже в 1730 г. мужского поколения Романовых после смерти внука, Петра II. Преемственное наследование Престола, отмененное Петром I, сменилось чехардой дворцовых переворотов, включая убийство Петра III (впрочем, настроенного резко антицерковно) и четвертьвековое царствование на русском Престоле его немецкой супруги — поклонницы атеиста Вольтера...

Вольготно расцветший в такой атмосфере эгоизм аристократии разрушил и прежний служебный уклад государства. С 1762 г. дворянство было освобождено от обязательной государственной службы, тогда как крестьянство осталось закрепощено, чем нарушилось общее чувство справедливости... Продолжились удары по Церкви: были едва не запрещены монастыри, потерявшие материальную независимость и тем самым возможности просветительной работы; при Екатерине II из 881 монастыря было закрыто 496... Увлечение русской знати западными учениями и масонством стало повальным. Все это сделало XVIII в. российской истории самым нерусским и слепым относительно апостасийной духовной сути Запада, которую не рассмотрели даже лучшие умы той эпохи. Попытка более консервативного Павла I пресечь французское вольномыслие и произвол аристократии, облегчить положение народа, привела к его убийству в 1801 г. вследствие масонского заговора с английским участием...

В это время Россия уже впустила в себя западную цивилизацию в виде духовной апостасийной оккупации, позволила ей пропитать свою элиту (порою уже не говорившую на родном языке), систему образования (даже богословского!), высмеивать все свое наиболее здоровое, унижать свой “отсталый” крепостной народ...

Нашествие Наполеона (а фактически всей объединенной им Европы) в 1812 г. отчасти отрезвило русское “образованное” общество — для этого его войско и было попущено на Русь Божиим промыслом, подчеркивал свт. Феофан Затворник: “Бог послал их истребить то зло, которое мы у них же переняли. Покаялась тогда Россия, и Бог помиловал ее”. Но пришли новые западнические увлечения, и “если не опомнимся, кто весть, может быть, опять пошлет на нас таких же учителей наших, чтобы привели нас в чувство и поставили на путь исправления. Таков закон правды Божией: тем врачевать от греха, чем кто увлекается к нему” (“Мысли на каждый день года”).

Ф.И. Тютчев своим историософски глубоким видением дал точную характеристику этой войне, в которой Наполеон, считая своим главным противником Англию, до своего поражения не понимал, что именно Россия “была его истинным противником — борьба между ним и ею была борьбой между законной Империей и коронованной революцией... Что такое история Запада, начавшаяся с Карла Великого и завершающаяся на наших глазах? Это история узурпированной Империи. Папа, восстав против Вселенской Церкви, узурпировал права Империи, которые поделил, как добычу, с так называемым императором Запада... Наполеон ознаменовал последнюю отчаянную попытку Запада создать себе местную власть; попытка эта провалилась, ибо невозможно было извлечь власть из революционного принципа” (“Россия и Запад”).

Но широкого возврата к святоотеческому мировоззрению в культурных кругах России не произошло. Даже поправевшему Пушкину была свойственна “при всей гениальной его проницательности и чуткости некая укороченность перспективы: мистическая природа явлений, раскрывающаяся только на далеких горизонтах, от него сокрыта” — верно отметил архимандрит Константин (Зайцев) (“Чудо русской истории”). Тот факт, что Пушкин и прп. Серафим Саровский были великими современниками, не соприкоснувшимися друг с другом, — говорит не в пользу пушкинского светского общества... Показательно для преобладавшей тогда атмосферы, что даже большинство русских правых мыслителей: Гоголь, Достоевский и многие славянофилы XIX в. — в молодости увлекались Западом, и лишь испытав разочарование в нем, обращались к русской традиции и к Церкви.

Быть может, такой путь проделал и Государь Александр I, отказавшись от своего западнического либерализма на опыте наполеоновской войны и неудачных попыток создать “Священный союз” с западными монархами. Совсем иными глазами он должен был посмотреть и на не предотвращенное им убийство масонами его отца... Есть свидетельства, что до поездки на юг Александр встречался со старцами, включая, может быть, и прп. Серафима. Так что легенда об оставлении Царем Престола и превращении в сибирского старца Федора Кузьмича (разделяемая многими серьезными историками) — совсем не фантастична для русского мироощущения, наоборот, она вполне логична. В России может быть все, любое чудо, пока в ее народе жива чудотворная идея Святой Руси.

Уже с Павла I началось и восстановление русского самосознания у наших самодержцев, чему способствовали также отрезвляющие атаки Запада и революционеров: нашествие Наполеона в 1812 г., восстание декабристов в 1825-м, убийство Александра II в 1881-м. В каждом из последующих Государей постепенно преодолевался и петровский абсолютизм европейского типа, нарушивший симфонию. (Государь Николай II уже рассматривал вопрос восстановления Патриаршества, но не успел довести это дело до конца.)

Однако вековой формальный абсолютизм дал основание и либералам-западникам (начиная с масонов-декабристов) требовать демонтажа абсолютной монархии — но не ради восстановления симфонии, а ради обретения политической “свободы” и “демократии”, как на Западе.

10. ТАЙНА ДЕМОКРАТИИ

Политическая свобода, конечно, необходима человеку — и как защищенность от произвола властей (отрицательный аспект свободы), и как и возможность внесения положительного вклада в решение общественных проблем. То есть как определенный элемент демократии (народного самоуправления) в общественной жизни, особенно на ее нижних, местных уровнях. Вопрос был в том, где верные границы того и другого понятия и каким содержанием они заполняются. Ведь свободой человек наделен изначально как одним из главных даров и условий приближения к Богу, но человек может злоупотребить этим даром, пусть даже неосознанно, и для служения дьяволу...

Так что необходимая человеку свобода, помимо политического, имеет и более важный, духовный, уровень свободы от греха. В максимальной защите этой свободы, учитывая поврежденность человеческой природы и необходимость внешней помощи, состоит и главная обязанность родителей по отношению к детям, и назначение православной монархии по отношению к народу. Монархический государственный строй наилучшим образом обеспечивает подлинную свободу человека, выраженную словами Христа: “И познаете истину, и истина сделает вас свободными” (Ин. 8:32). В этом состоит назначение земной власти: “Ибо такова есть воля Божия, чтобы мы, делая добро, заграждали уста невежеству безумных людей, — как свободные, не как употребляющие свободу для прикрытия зла, но как рабы Божии” (1 Петр. 2:15-16).

Эту проблему петербургская Великая Россия должна была решать уже иначе, чем она сама собой решалась в строго православном служебном строе и быте патриархальной Московской Руси. Однако долгое время петербургская власть, пытаясь лишь заменить старую служебно-сословную систему новой бюрократией на западный манер, практически не противодействовала в обществе тому главному разрушительному инструменту “тайны беззакония”, которым когда-то был соблазнен и первый человек: гордыне своеволия, ставящей себя выше Бога и ставшей называться теперь “свободой” и “демократией”.

Либералы-западники понимали под “свободой” горделивую теорию Руссо о якобы неповрежденной первородным грехом человеческой природе, нуждающейся не в Божией помощи для борьбы с грехом, а лишь в беспрепятственном проявлении своего “природного совершенства”. От “Всеобщей воли” народа должна исходить и государственная власть. Наиболее эффективной формой выражения “народной воли” объявили парламентаризм, который на Западе поначалу развивался как ограничение абсолютистской власти монархов выборным парламентом — “представителями народа” из верхних социальных слоев (буржуазии). После свержения монархий эта демократия превратилась в выбор народом и парламентариев, и главы государства, предлагаемых сверху вниз от политических партий. Сама государственная власть разделилась на независимые друг от друга ветви — законодательную, исполнительную, судебную. Все это и стало называться “демократией”, в том числе и те декоративные “конституционные монархии”, в которых монарх “царствует, но не управляет”.

Когда началась пропаганда подобной системы в России, К.П. Победоносцев отметил в статье “Великая ложь нашего времени” (1896), что парламентская демократия была бы эффективна, если бы “представители народа” отбросили личные амбиции и добросовестно выполняли порученную народом программу; и если бы к тому же большинство народа было в состоянии верно уразуметь эту необходимую программу, преследуя не сиюминутные личные цели, а долгосрочные интересы всего общества.

Таких условий в реальной жизни быть не могло. Парламентская демократия, идеями которой вдохновлялось Новое время, привела лишь к тому, что “люди, оставаясь при слабостях и пороках своей натуры, перенесли на новую форму все прежние свои привычки и склонности”. И в условиях большей свободы в секулярном обществе люди стали больше проявлять не столько свои добрые начала (их и отсутствие политической свободы ранее не ограничивало), сколько склонности греховные. Угождение этим склонностям стало главным условием отбора политиков во власть, к чему были способны не лучшие, а наиболее лживые и наглые.

Нравственному разложению демократического общества способствовала и индивидуалистическая идеология либерализма, стремящаяся стабилизировать общество не его нравственным воспитанием к духовному совершенствованию, а атомизацией и упрощением в надежде на естественное “равновесие эгоизмов” — они должны сами сдерживать друг друга (для этого людям гарантируются соответствующие права и свободы). Но, как мы уже отмечали, демократия не устраняет финансово-экономического неравенства людей, наоборот: в таких условиях еще большую власть получает “денежная аристократия”. Поэтому в экономической сфере либерально-демократическая идеология вылилась в еще большую (чем это обеспечила Реформация) эгоистичную безответственность капитала, усиление народного недовольства — что, в свою очередь, привело к росту социалистических движений.

Однако, если “демократию” понимать как выборное самоуправление народа, то мы ее имели гораздо раньше Запада — в Московской Руси. Именно в эпоху наибольшей чистоты православной самодержавной идеологии выборные органы и местные самоуправления имели у нас наибольшее государственное значение. Только это была иная демократия: представители народа выбирались не по предлагаемым сверху партийным спискам, а выдвигались снизу вверх. В разные периоды русской истории существовали разнообразные демократические структуры от сельского схода и городского вече (ему был подотчетен князь, утверждавшийся вечевым собранием), до боярской Думы и всесословного Всероссийского Земского Собора, заменившего при Иоанне Грозном вечевые сходы и решавшего важнейшие государственные вопросы.

Главное же: такая демократия не вычисляла истину подсчетом голосов, а соборно служила единой для всех высшей Истине, стараясь понять и единогласно выразить волю Божию. Именно в этом состояла и роль Земского Собора в призвании Царя как всенародный способ торжества идеи Боговластия, а не народовластия. При этом Царь несет тяжелейшее бремя: он “не обладатель всех прав человеческого общества, а носитель всех обязанностей человеческого общества” по отношению к Богу и в этом должен быть “началом и образцом для всех своих подданных” (Зызыкин). В так называемом “русском деспотизме” (как его видел Запад) была заложена идея служения всего народа: крестьян — дворянину, дворян — царю, царя — Богу.

Отсюда понятно, почему и рядовой русский человек на первое место ставил не права и свободы, а обязанности. С точки зрения Православия они первичны: лишь из обязанностей человека перед Богом как высшей Истиной вытекают его права, — это отмечали такие разные мыслители, как Л.А. Тихомиров, С.Л. Франк и B.C. Соловьев; последний заметил, что сословие, имеющее наибольшие обязанности, “может этим только гордиться, ибо чувство долга и сознание обязанностей очищает и облагораживает, а претензия на права озлобляет и делает мелким и придирчивым”. Именно высшие ценности Царства Божия заставляли русского человека ограничивать себя в желаниях земных благ, личных политических прав и власти так он понимал настоящую духовную свободу, соизмеряя все с ценностями жизни вечной.

Вот почему в России не было “священной” частной собственности, а писаные правовые нормы (не столь детальные, как на Западе) применялись вместе с неписаным законом православной совести. Поэтому и понятие социальной справедливости на Западе означало соблюдение юридической законности в имущественно-потребительских интересах отдельного индивидуума, а на Руси единую для всего народа обязанность служения. Именно в этой общей для всех цели служения и спасения в Царство Небесное, в отличие от западного индивидуализма, коренится и русский соборный коллективизм. Само государство в русском понимании обретало ценность только в служении Божию замыслу, в обуздании земного греха и сил зла (согласно словам апостолов Петра и Павла о назначении власти).

Тогда как, важнейшим признаком западной “демократии” и “свободы” стало то, что сознание единой Истины было заменено равнодушием к ней, “плюрализмом” множества эгоистичных равноправных “истин”, узакониваемых арифметическим большинством голосов. Назначение западного демократического государства — лишь охранять эту “свободу” (в том числе свободу уклонения от Истины и проповедования лжи) и служить “воле народа” независимо от ее правоты. Это имело три важных следствия, которые особенно очевидны в наше время.

На духовном уровне это стало свободным отказом от самого стремления к Истине и от четкого различения между добром и злом, что ведет к легализации все больших форм греха (а это главный вид личной несвободы человека). На уровне политическом, поскольку истину определяют подсчетом голосов, — правящие круги, имея в своих руках деньги и средства информации, получили неограниченную свободу влиять на выборы в пользу своих ставленников (в этом смысл партийной “демократии сверху” как свободы выбора без должного выбора). И в результате политический уровень стал влиять на духовный в виде обратной связи: правящие круги таких демократий стали поощрять “свободу” как духовную варваризацию своих народов, ибо так ими легче манипулировать.

Таким образом, к началу XX в. западные демократии уже представляли собой: юридически — “власть народа”, фактически — власть денег, инструментом же осуществления власти стало потакание низменным инстинктам людей, что и усилило тенденцию к новому варварству и духовному рабству человечества в мировом масштабе. Чем демократичнее становился мир в западном понимании, тем несвободнее он был с христианской точки зрения, подпадая в рабство силам зла.

Это было неизбежно, поскольку в демократии источник власти был уже не в Боге (как в монархии), а в греховной “воле народа”, которой прикрывались эгоистичные устремления богатейших слоев общества, ставших вольными или невольными инструментами “тайны беззакония”. И сама цель такой демократии была выражена в теории “прогресса” как все большее достижение обществом исключительно земного счастья, что лишало смысла обетование Христа о Царствии Божием. Таким образом, западная “демократия” — это не просто форма правления, внешне противоположная монархии, но и система мировоззрения, противоположного христианскому.

Эта основная тайна западной демократии очень символично иллюстрируется демократическим решением “народного большинства” о распятии Христа — Самой Истины. Римский наместник Пилат хотел отпустить Христа, не находя причин для его казни, но евреи “продолжали с великим криком требовать, чтобы он был распят; и превозмог крик их и первосвященников. И Пилат решил быть по прошению их” (Лк. 23:23-24). Кто побудил евреев к такой ненависти против Христа, мы уже знаем: “Ваш отец диавол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего...” (Ин. 8:44). Таким образом, если власть не служит Богу, она служит целям его противника.

Эта религиозная ложь демократии в еще большей степени, чем ее политическая суетность, отталкивала русское самосознание. Даже многие российские демократы, попав после революции на Запад, сразу же разочаровались в демократии и дали ей уничтожающие оценки.

Например, Бердяев писал: “Секулярная демократия... хочет политически устроить человеческое общество так, как будто Истины не существовало бы...”. Вообще, “воля народа не может быть арифметически выражена... То оторванное человеческое поколение очень краткого отрывка исторического времени, исключительно современное поколение и даже не все оно, а какая-то часть его, возомнившая себя вершительницей исторических судеб, не может быть названо народом. Народ есть великое историческое целое, в него входят все исторические поколения, не только живущие, но и умершие, и отцы и деды наши... Самоутверждение современного поколения, превозношение его над умершими отцами и есть коренная ложь демократии” (“Новое средневековье”, 1924).

И даже масон-демократ В.А. Маклаков увидел “великую ложь” западной демократии: это “спортивный спектакль, где очень часто думали не столько о пользе и судьбе всего государства, сколько о сохранении или приобретении “власти””. Такие методы правления “соответствовали “волчьей” природе людей и понижали качество государственной деятельности... Добрые начала в человеке и они подавляли” (“Еретические мысли”, 1948).

Однако подобная критика демократии послереволюционными эмигрантами — запоздалые интеллигентские прозрения. Ранее эта же интеллигенция сама находилась в рядах “пятой колонны” западной апостасии в России в то самое время, когда “тайна беззакония” прочно утвердилась у власти в своих демократиях и в начале XX в. поставила цель глобального господства.

11. “РОССИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ”

Раньше враги России действовали против нее в основном территориально-захватнически, не сознавая историософской цели своих действий и не видя себя исполнителями плана сатаны. Таков был и Наполеон, несмотря на свою демоническую гордость.

После 1848 г. новая, финансово-капиталистическая, формация апостасии стала воочию воспринимать православную Россию как главное препятствие своему мировому господству. Ведь после переломной Французской революции (1789), открывшей эпоху уничтожения последних местно-удерживающих (монархических) черт западной государственности, дальнейшая волна аналогичных попыток (1848) была остановлена вмешательством России: сначала в защиту австро-венгерского престола, затем поддержкой монархической Германии (против французов) при ее объединении. Вот в чем был смысл пророческих слов Тютчева, около 20 лет проведшего на дипломатической работе на Западе (в основном в Германии): “Давно уже в Европе существуют только две действительные силы — революция и Россия. Эти две силы теперь противопоставлены одна другой и, быть может, завтра они вступят в борьбу. Между ними никакие переговоры, никакие трактаты невозможны; существование одной из них равносильно смерти другой! От исхода борьбы, возникшей между ними, величайшей борьбы какой когда-либо мир был свидетелем, зависит на многие века вся политическая и религиозная будущность человечества”.

Смысл же этого противостояния: “Россия прежде всего христианская империя; русский народ — христианин не только в силу православия своих убеждений, но еще благодаря чему-то более задушевному, чем убеждения... Революция — прежде всего враг христианства!.. Те видоизменения, которым она последовательно подвергалась, те лозунги, которые она попеременно усваивала, даже ее насилия и преступления были второстепенны и случайны; но одно, что в ней не таково, это именно антихристианское настроение, ее вдохновляющее, и оно-то (нельзя в этом не сознаться) доставило ей это грозное господство над вселенною... Тот, кто этого не понимает, не более как слепец, присутствующий при зрелище, которое мир ему доставляет” (“Россия и революция”, 1848).

В этом глубоком и точном видении раскладки мировых сил Тютчев, пусть и иными словами, отождествил Россию с Удерживающим, а революцию с натиском антихристианской “тайны беззакония”. “Революция” здесь любое отвержение воли Божией и замена ее человеческим “многомятежным хотением”. Первым таким революционером был сатана (таковым его считал и Бакунин), увлекший в революционную драму соблазненных им людей. Буржуазные демократические революции возвестили уже революционный конец христианской эпохи.

“Можно предполагать, что все эти раздирающие его [Восток] пропаганды (пропаганда католическая, пропаганда революционная и пр. и пр.) друг другу противоположные, но все соединены в одном общем чувстве ненависти к России, примутся за дело с большим рвением, чем когда-либо”, — предвидел Тютчев. Можно при виде этого еще сомневаться во всемирном призвании России? “Когда же это призвание могло быть более ясным и очевидным? Можно сказать, Господь начертал его огненными буквами на этом небе, омраченном бурями...” (“Россия и революция”).

К этому времени в европейском революционном движении, помимо масонской буржуазно-антимонархической сети лож, образовалось и связанное с ними коммунистическое течение, ознаменовавшееся “Манифестом коммунистической партии” К. Маркса (1848). Если масонство предназначалось для разложения и космополитизации верхов общества, то этот новый инструмент “тайны беззакония” имел целью разложение низов для их использования в качестве массовой армии разрушения старого порядка. Оба инструмента имели интернациональный характер, соответствующие связи и финансирование, о чем видный британский политик Б. Дизраэли писал как о “союзе искусных накопителей богатств с коммунистами” для разрушения христианского монархического мира (“Конигсби”, 1844). Бывший революционер Тихомиров покаянно признавал, что, “воображая делать все по-своему”, его революционный круг действовал “словно пешки... в виду достижения цели не нашей, а какой-то нам неизвестной... Я уже давно не мог отрешиться от какой-то всесильной руки, нами двигающей...” (“Воспоминания Льва Тихомирова”, 1921).

И революционные вожди тоже прекрасно понимали удерживающую роль России: “Ни одна революция в Европе и во всем мире не сможет достичь окончательной победы, пока существует теперешнее русское государство”, — писал Энгельс (“К. Маркс и революционное движение в России”. М., 1933).

Однако западные монархи не хотели этого сознавать, будучи сами частью апостасии и защищая в ней лишь свои троны путем компромисса с нею, — иначе бы они не обрекли на крах предложенную русским Царем идею “Священного союза” (1815) для защиты христианско-монархической государственности, справедливости и мира. С начала XIX в. и сама Россия все более активно проявляет себя в мировой политике как бескорыстная, высоконравственная Империя. Но несмотря на то, что она неоднократно оказывала помощь европейским монархам в их борьбе с революцией, “Священный союз” распался из-за эгоистичной политики западных держав, которая привела их даже к военному союзу с мусульманской Турцией в Крымской войне против России (1853-1856).

В этой войне ровно через 400 лет после сокрушения православной Византии возникла еще одна символическая военная коалиция западных “христиан” с мусульманами против Православия, — чтобы остановить нараставшее русское влияние на Святой земле и заступничество за христиан, находившихся под турецкой оккупацией; поэтому и Ватикан пошел на союз с магометанством против России. И во время русско-турецкой войны 1877-1878 гг., когда русская армия, разбив турок, подошла к Константинополю, Запад не позволил России осуществить давнюю цель — водрузить крест на Св. Софии... Все жертвенные шаги России по облегчению участи 12 миллионов порабощенных восточных христиан в Османской империи встречали на Западе дружный отпор, для самооправдания же Европа чернила русских в духе маркиза де Кюстина...

Эта ненависть к России, впрочем, имела уже и важную внутриполитическую причину. Нечто промыслительное видится в том, что именно в Российской империи самой христианской части мира — с конца XVIII в. (после разделов Польши) оказалась основная часть самого антихристианского народа, как бы для решающего столкновения двух замыслов, Бога и сатаны. При этом еврейство, с одной стороны, захватило в России финансы и печать, и с другой — поставляло кадры для всех революционных организаций и финансировало их.

Революционеры находили в России удобную почву для своей пропаганды прежде всего из-за нерешенной проблемы нового сочетания свободы и служения в изменившемся российском обществе XIX в. Решение можно было искать в новой сословно-корпоративной структуре с четким и справедливым