С.Н. ЛЕОНОВ

КРЕСТНЫЙ ПУТЬ РОССИИ
1991-2000

<<< Оглавление

1997 год начинался для России хмуро и безрадостно, как тяжелое пробуждение после попойки. Все мои знакомые, кто яростно защищал демократию и реформы, обычно сводили в конце концов свои аргументы к тому, что, по крайней мере, в стране существует свобода слова, выросшая из перестроечной гласности, что теперь можно честно и откровенно говорить о наболевших проблемах страны. На это я резко отвечал: “Какая же это свобода слова, когда все политики и журналисты в едином порыве обманули в 1996 году всю Россию, подсунув ей на второй срок беспомощного, тяжелобольного, с сильной алкогольной зависимостью президента? Такому преднамеренному и преступно ориентированному надувательству нет оправдания!”.

Россия заслуживала позорного места в Книге рекордов Гиннесса по числу чиновников самого высшего ранга, которые были либо под следствием, либо в бегах, спасаясь от обвинения в коррупции. В Польше скрывался Сергей Станкевич — бывший заместитель мэра Москвы, а затем политический советник президента России. Он брал взятки за продажу права на организацию концертов на Красной площади. С февраля 1996 г. находился под арестом по обвинению в коррупции и. о. Генерального прокурора Российской Федерации Алексей Ильюшенко. Олег Лобов — заместитель премьер-министра, один из самых близких к Б. Ельцину людей, готовивший в августе 1991 г. “резервный” центр сопротивления ГКЧП в Екатеринбурге, оказался замешанным в коррупции: за несколько миллионов долларов он оказывал содействие японской террористической организации “Аум сенрике” в приобретении недвижимости в Москве; заместитель министра обороны генерал-полковник Матвей Бурлаков в самые воровские годы — 1990-1994 гг. — был главнокомандующим Западной группой войск (в Германии), а затем уполномоченным Правительства РФ по Западной группе войск. При нем хищения армейского имущества носили характер эпидемии. Знакомый офицер из охраны Б. Ельцина рассказывал мне, что во время одного из приездов президента России в Германию М. Бурлаков попросил перевода в Россию на пост замминистра обороны. Б. Ельцин полусерьезно-полушутя сказал: “Вот если ты меня на руках донесешь вон до той сосны, тогда назначу!” Не успел он закрыть рот, как Матвей Бурлаков подхватил тяжеленного президента и поволок, изнемогая от натуги, к указанной сосне. Хохот, крики “давай, давай!” помогли неслабому генерал-полковнику одолеть дистанцию метров в пятьдесят и влезть в кабинет замминистра. Но обвинения в его адрес были столь тяжелыми, что он не задержался там на долгое время и предпочел уйти в отставку, дабы не раздражать думцев и прессу. Уволенного в запас Павла Грачева, министра обороны, общественность так и кликала Паша-Мерседес. Константин Кобец — генерал армии, занимавший посты министра обороны РСФСР (при Б. Ельцине), государственного советника РФ по обороне, — снискал себе позорную славу, присвоив крупную недвижимость из имущества Министерства обороны. В аферу втянул и своего сына. Все это кончилось его увольнением из рядов вооруженных сил в мае 1997 г.

Нескончаем был бы список разложившихся и потерявших честь и совесть людей, занимавших при Б. Ельцине самые высокие посты в его окружении и в Правительстве РФ.

Нельзя сказать, что глава государства не видел этого или не понимал происходившего. Временами он сам был в отчаянии от того, что сотворил с Россией, он отчаянно искал такую комбинацию людей, которые могли бы обновить правительственную команду, двинуть вперед экономику, реформы и при этом не усилить социальное напряжение. Уверовав в эффективность Анатолия Чубайса, он решил сделать его “коренником” в правительственной упряжке. В начале марта 1997 г. А. Чубайс был назначен первым вице-премьером российского правительства, чтобы расшевеливать и подгонять медлительного тугодума Черномырдина. На помощь ему с его подачи и по его рекомендации было решено пригласить в Москву на пост первого вице-премьера нижегородского губернатора Бориса Немцова, из которого давно лепили образ “маяка строительства капитализма”, создавая ему тепличные условия для формирования образцово-показательной рыночной экономики в одной отдельно взятой губернии.

Он уже семь лет управлял Нижегородской областью, сначала как назначенный Б. Ельциным наместник, а с 1995 г. как избранный народом губернатор. Ему одному из немногих и первых было предоставлено право выходить на международные финансовые рынки со своими собственными ценными бумагами — евробонами. Центральный банк России предоставил ему заем в 18 млн. долларов для поднятия областной промышленности, но эти деньги были переданы скандальному предпринимателю Андрею Климентьеву, который распорядился ими “не по назначению”, за что был впоследствии арестован и осужден. К Немцову в Нижний Новгород приезжал на несколько месяцев строить витрину капитализма Григорий Явлинский. И хотя все реальные показатели экономики области были печальными, пресса, тем не менее, не переставала трубить о нем, как о чуде.

Он, например, в конце чеченской войны начал кампанию по сбору миллиона подписей в пользу окончания войны, чутко уловив направление ветра в обществе. Производил впечатление открытого рубахи-парня, бойкого на язык, обещавшего не лгать, не брать взяток и т.п. В ту пору этого 37-летнего напористого, даже хамоватого кудрявого парня стали рассматривать как возможного претендента на пост президента.

Он отчаянно набивал себе цену, отказываясь ехать в Москву, и даже выдвигал условием своего согласия оставление его еще в течение двух лет на губернаторском посту. Президенту пришлось послать в Нижний Новгород свою дочь Татьяну Дьяченко, чтобы окончательно уговорить нового кронпринца приехать спасать Россию. Теперь хозяин Кремля все настойчивее думал о преемнике.

Назначение Б. Немцова первым вице-премьером укрепило команду чубайсовских единомышленников. В те дни в прессе сообщалось, что в разговоре с ним Б. Ельцин, делясь впечатлениями о тотальной продажности госчиновников, произнес слова: “Только мы с тобой, тезка, честными и остались!”

Освободившееся место главы президентской администрации занял Валентин Юмашев, в прошлом серенький журналист “Московского комсомольца” и “Комсомольской правды”, в 1991—1996 гг. заместитель главного редактора журнала “Огонек”. Он был приглашен в ближайшее окружение Б. Ельцина, когда президенту понадобилось писать свои книги “Исповедь на заданную тему”, “Записки президента”, “Президентский марафон”. Юмашев стал его “литературным редактором”, а по сути писал по заданным параметрам эти книги. На несколько лет он в тандеме с Татьяной Дьяченко составили дуэт, имевший наибольшее влияние на президента в силу неограниченного доступа в его покои — служебные или семейные.

В правительство был приглашен и мэр Самары Олег Сысуев, который занял пост вице-премьера по социальным вопросам. На такой же пост был назначен Альфред Кох, давнишний соратник А. Чубайса по приватизационной эпопее. Из “ЯБЛОКА” ушел Михаил Задорнов, соблазненный предложенным ему постом министра финансов. Одним словом, правительство было полностью перекроено, обновлено по желанию А. Чубайса и стало называться “команда молодых реформаторов” (КМР). Ну, казалось, теперь с продуктивной реформаторской деятельности сняты все тормоза. Во всяком случае, ничто не мешало им проявить свои творческие способности, если они были. Кое-что было сделано, но столь мелкое и жалкое, что говорить об этом как об ожидавшемся прорыве в будущее не приходится. Борис Немцов отметился только такими “достижениями”, как попытка пересадить всех государственных чиновников на “Волги” с иномарок, которыми пользовались все без исключения ответственные лица. Сама инициатива заслуживает безусловного одобрения, как и вообще политика ориентации потребления страны на продукцию собственного производства, но он не учел глубины и масштабов “озападнивания” нашего госаппарата, компрадорского духа и преклонения перед всем иностранным. Президент Б. Ельцин, вначале поддержавший почин Немцова, сам пересел с привычного бронированного “Мерседеса” на родной “ЗИЛ”, но вскоре отказался от утомительной игры в патриотизм и вернулся в “Мерседес”. Пронесшийся шквал саркастических, язвительных уколов в адрес Немцова привел к тому, что операция по пересадке чиновников на “Волги” захлебнулась и осталась в истории нашего головотяпства.

В России была проведена деноминация рубля, когда с банкнот убрали три нуля, т.е. стоимость рубля была как бы укрупнена в тысячу раз. Это чисто формальная мера, она не повлияла ни на уровень цен, ни на размеры зарплат. Даже купюры с новыми цифрами оставались во всем остальном облике прежними. Просто государство не могло совладать с громоздкими цифрами в финансовой документации, когда счет шел на триллионы и более в результате необузданной инфляции.

Были введены конкурсы по размещению государственных заказов, закупке продукции для государственных нужд. Если до сих пор поставщики продукции для государственных организаций определялись просто по приятельским или родственным связям, то теперь формально должен был проводиться конкурс, т.е. вводились элементы конкуренции, Сейчас приходится удивляться, почему эта система не была введена сразу же после ликвидации прежних централизованных поставок. Для такой реформы не понадобилось ни кропотливой подготовки, ни особых усилий. Кстати, и сопротивления не было никакого.

Еще меньшее значение для общества имело упразднение института “уполномоченных” банков. Прежде были банки, которые пользовались особыми привилегиями при работе с бюджетными средствами: сбор всевозможных платежей и налогов, размещение и хранение средств государственных организаций, ведомств и структур и т.п. В порядке компенсации за эти особые привилегии “уполномоченные” банки должны были в первую очередь откликаться на просьбы правительства о покупке Государственных краткосрочных облигаций и облигаций федерального займа (ГКО-ОФЗ), т.е. о кредитовании правительства.

Была ликвидирована система спецэкспортеров нефти, при которой юридические или даже физические лица, не имевшие никакого отношения к добыче и транспортировке нефти и ее переработке, получали за счет своих связей в кремлевских верхах право на экспорт — разовое или многократное — определенных квот нефти из государственных ресурсов.

На большее у “команды молодых реформаторов” ума не хватило. Приехавшие в Москву свежие силы “реформаторов” с завистью видели, какую приличную частную собственность успели сколотить себе их старшие предшественники на государственной работе. Роскошные квартиры в домах специальной постройки, стоившие по нескольку миллионов долларов, шикарные собственные особняки в престижных районах Подмосковья, гаражи, полные иномарок, счета в иностранных банках. По сравнению с ними прежние члены Политбюро были жалкими бомжами, прозябавшими в казенных дачах на время, отведенное им до пенсии. О борьбе с привилегиями было забыто прочно и надолго.

Самое первое знакомство с реальным положением дел в государстве убеждало “молодых реформаторов” в полной бесперспективности что-либо исправить в ситуации и подталкивало на простейшее решение: урвать для себя, а там хоть трава не расти. Обстановка всеобщего воровства и рвачества захватила и их. Любопытной иллюстрацией к сказанному была отставка в апреле 1997 г. главного мытаря России (сборщика налогов) Виталия Артюхова, который в последнем интервью перед уходом с должности сказал: “Меня все время упрекают в правительстве в том, что я плохо собираю налоги, и в то же время мне вяжут руки, чтобы я не делал того, что от меня требуют”. У президента и правительства не было ни желания, ни политической воли, чтобы навести финансовую дисциплину в стране. Артюхов утверждал, что все крупнейшие неплательщики налогов известны поименно, их не надо искать, они никуда не скрываются, но влияние и связи спасают их от уплаты налогов. В качестве главных нарушителей законов он назвал 83 крупнейшие компании, каждая из которых задолжала более чем по 100 млрд. рублей в качестве налогов. Другая группа компаний, числом около 2 тысяч, имела задолженность не менее 3 млрд. рублей каждая. Более миллиона теневых предпринимателей в торговле, сфере услуг, строительстве и на транспорте вообще не встали на налоговый учет и не платили никаких налогов. В Уголовном кодексе России неуплата налогов не квалифицировалась как преступление, независимо от величины недоимки и злостности намерений неплательщика.

По нашему уголовному законодательству, как бы роскошно вы ни жили, как бы ни сорили деньгами, вы всегда оказывались чисты перед законом. Не надо было доказывать происхождение бешеных денег. Тот же злополучный мытарь Артюхов признавался, что имеется список льгот и освобождений от налогообложения, который занимает 10 страниц убористого текста. Ни представители правительства, ни велеречивые ораторы от оппозиции не сделали ни одной серьезной попытки исправить эти прорехи отечественного законодательства. Как раз наоборот: был принят закон, в соответствии с которым лицо, купившее себе квартиру или построившее другое жилье (коттедж), имело право исключить из налогооблагаемой суммы своих доходов 5000 минимальных зарплат, т.е. где-то 80-100 тыс. долларов. После принятия этого закона пошли плодиться в Подмосковье шикарные поселки особняков, в основном пустующие все время, так как их хозяева предпочитают проводить отпуска за рубежом, где у них нередко имеются резервные резиденции на всякий случай.

Растущие расходы государства требовали новых и новых источников доходов, а владельцы компаний, банков, торговли отказывались давать деньги. Они считали, что вложили более чем достаточно в избирательную кампанию президента, а теперь имеют законное право победителей на трофеи. Жертвой, как всегда бывает в таких случаях, стал простой народ. Правительство выдвинуло две программы “законного отбора денег у населения”: первая называлась — реформа жилищно-коммунального хозяйства, при которой должны было быстро и неуклонно повышаться тарифы на газ, электричество, водоснабжение, вывозку мусора и т.д. Обоснование было примитивно простым: при советской власти, дескать, государство несло часть расходов по содержанию жилищно-коммунального хозяйства, изымая необходимые для этого средства из доходов предприятий, т.е. из доходов самих трудящихся. Теперь государство снимало с себя всякую заботу о коммунальном хозяйстве, но даже не обмолвилось, что оно готово увеличить ради этого размер зарплаты на ту величину, которая раньше изымалась советской властью. Таким незатейливым приемом при сохранении нищенских уровней заработной платы стали резко ползти вверх доходы казны от жилищно-коммунальных платежей.

Второй программой стало так называемое реформирование социальной сферы. Граждане России уже выработали условный рефлекс: как только они слышат слово “реформа”, то сразу хватаются за карман. И правильно делают. Правительство стало убеждать население, что раньше социальная помощь оказывалась всем “без разбору”, а вот теперь вводится новый порядок так называемой “адресной помощи”. Здесь вообще нет никакой хитрости: речь шла о простом сокращении категорий граждан, которым в той или иной форме оказывалась государственная (социальная) помощь.

В “своих” мемуарах Б. Ельцин сетует, что эти реформы встретили непреклонное сопротивление в Государственной думе, так как для их осуществления требовалось внести изменения в существующие законы, но это пустая отговорка. Обе реформы заработали, как соковыжималки, боль от которых почувствовала каждая семья, живущая на зарплаты, а не прибыли.

На самом верху, в правительстве, сразу же началась грызня из-за полномочий, дележка сфер влияния. Почти каждый член “команды молодых реформаторов” оказался связанным финансовой пуповиной с тем или иным олигархическим кланом, интересы которого он лоббировал в Белом доме. Шел неудержимый процесс “олигархизации” государства. Авторитет президента, искусственно надутый в период предвыборной кампании, так же быстро испарился. Теперь, когда все его ближайшие помощники и сотрудники по первой администрации обзавелись крепким материальным тылом, они и сами стали смотреть на Ельцина совсем другими глазами, он перестал быть демиургом их благополучия и счастья. Его гнев не пугал вчерашних безответных шестерок. Для высокопоставленных чиновников было важнее иметь хорошие отношения с Березовским, Гусинским, Потаниным и т.д. Содержание, которое они получали от них, во много раз превышало чиновничьи зарплаты. Служить им, а не государству стало выгоднее во всех отношениях.

Прежде неуязвимый, почти обожествляемый руководитель Радикал-демократов Анатолий Чубайс — вдохновитель и организатор “команды молодых реформаторов” — в 1997 г. внезапно оказался в эпицентре информационной войны компроматов, которая развернулась в связи с ангажированностью его в приватизационных процессах. Сначала в печати появились неопровержимые данные о том, что А. Чубайс уклоняется от уплаты налогов на свои сверхвысокие доходы. Были опубликованы номера его счетов и суммы накопленных денег. Деваться было некуда. И тогда, обычно холодный и наглый, Чубайс вынужден был признать, что за то время, когда он не находился на государственной службе (т.е. за каких-то шесть месяцев), он успел заработать крупные суммы. Чубайс согласился заплатить громадную по тем временам сумму — более чем 500 млн. рублей — в качестве налога на доход. Ему пришлось вилять, как головастику, хвостом, чтобы выплыть в этой ситуации. Он уверял, что уплатил налоги раньше, чем обо всем поведала пресса, но так и не рассказал об истинных источниках своих доходов. Миф о чистоплотности этого государственного мужа был взорван.

Прошло немного времени, и разразился новый, куда более громкий скандал, связанный опять с А. Чубайсом. Выяснилось, что он и его подручные тайно содействовали крупному банкиру В. Потанину, владельцу ОНЭКСИМбанка в приобретении крупного пакета акций государственной корпорации “Связьинвест”, на который давно и активно претендовал также банкир и телемагнат Владимир Гусинский. Теперь В. Гусинский живет в Испании, скрываясь от российского правосудия за мошенничество, выразившееся в присвоении 100 млн. долларов и отмывании этих средств. А тогда он вел крупную игру, пытаясь создать с привлечением иностранного капитала мощную современную компанию по производству и обслуживанию средств связи и телекоммуникаций. Он вел переговоры с представителями государственных структур (ФСБ, ФАПСИ, Минобороны), чтобы военные частоты перевести на гражданские нужды и т.д. Борьба олигархов за “Связьинвест” превратилась чуть ли не в судьбоносное сражение за будущее России. Претенденты поливали друг друга грязью, развернули широкую разведывательную работу по сбору компрометирующих сведений друг о друге. На кон были поставлены не только конкретные деловые соображения, но и самолюбие олигархов. В таких условиях выигрыш аукциона на “Связьинвест” В. Потаниным 25 июля 1997 г. привел к взрыву. Вскоре в прессе появились неопровержимые свидетельства того, что издательство “Вагриус” заплатило группе авторов во главе с А. Чубайсом (Бойко, Мостовой и Казаков — в то время первый заместитель руководителя президентской администрации) по 90 тысяч долларов в качестве гонорара за ненаписанную книгу о приватизации в России. Журналисты мертвой хваткой вцепились во всех фигурантов этой грязной истории. Выяснилось, что никто, никогда и нигде в мире не получал таких гонораров за несуществующую работу. Более того, руководство издательства “Вагриус” не могло вразумительно объяснить, из каких средств оно собиралось заплатить такую немыслимую цену за виртуальный товар, который не мог быть положен даже на прилавок. В прессе публично обвинили А. Чубайса и его подельников в получении взятки от ОНЭКСИМбанка.

Пойманный за руку, А. Чубайс даже послал личное письмо президенту страны с объяснением случившегося. По привычке он хорохорился и утверждал, что размеры гонорара — это сугубо договорное дело между авторами и издательством, что книжка, дескать, вполне реальная, но, тем не менее, взял на себя моральную ответственность за случившееся. Добавим, что книжка действительно была написана, но значительно позже, в 1999 г., как бы в оправдание тех заверений, которые он давал президенту.

В своих мемуарах Б. Ельцин не в силах скрыть, что “книжный скандал” оказался тяжелейшим ударом и для него лично, и для российского правительства. “Команда молодых реформаторов” на поверку оказалась пустой ореховой скорлупой.

Весь 1997 год Б. Ельцина преследовали неудачи. Когда он весной шел на формирование правительства молодых реформаторов, то рассчитывал, что сможет убить сразу трех зайцев. Во-первых, успокоить нараставший ропот низов, главным лозунгом которых был “Правительство в отставку!”. На 27 марта 1997 года готовилось массовое выступление протеста трудящихся. Из 45 млн. членов профсоюзов 7 млн. были готовы пойти на забастовку, еще 20 млн. выражали желание поддержать своих товарищей митингами на рабочих местах. Виктор Ампилов — радикально настроенный лидер “Трудовой России” — призывал к превращению стачки во всенародное восстание. С великим трудом и с помощью коррумпированного руководства официальных профсоюзов удалось сорвать согласованное выступление и нейтрализовать угрозу. Отставка прежнего состава правительства сыграла в этом деле свою роль. “Вы хотели новое правительство — вы его получили”.

Во-вторых, 27 марта в Хельсинки должна была состояться очередная встреча с Клинтоном, хорошо осведомленным о состоянии здоровья Б. Ельцина и согласившимся приехать в самый близкий к России западный столичный город, чтобы не утомлять своего коллегу. У Клинтона была одна сверхзадача для этой встречи: добиться от России если не согласия, то непротивления расширению НАТО на восток, поскольку шел процесс рассмотрения просьб Польши, Чехии и Венгрии о приеме их в Североатлантический пакт. Если отбросить весь словесный гарнир, то окажется, что по главному вопросу Б. Ельцин полностью сдал свои позиции. Он подписал Заявление по вопросам европейской безопасности, в котором признал право каждой европейской страны самостоятельно выбирать средства для обеспечения своей безопасности. В этих словах заключено согласие России на расширение НАТО. Сколько бы потом ни возмущались депутаты Государственной думы, члены Совета Федерации, журналисты и отдельные дипломаты планами продвижения НАТО на восток, все это оставалось пустым сотрясением воздуха.

Западные страны решили поощрить Россию за столь великодушное согласие на расширение блока НАТО, не ограниченное никакими списками стран и никакими сроками. России было предложено заключить некое соглашение, которое бы регулировало в самой общей форме отношения между Североатлантическим пактом и Россией. Западники первоначально хотели назвать этот документ словом “Хартия” — необычным в дипломатической практике, — чтобы в нем было побольше декларативности и поменьше конкретности. Российское Министерство иностранных дел, в котором с 1996 г. кабинет министра занимал академик Евгений Примаков, до этого руководивший в течение почти шести лет внешней разведкой, отчаянно боролось за то, чтобы предложенный документ был нормальным договором, с конкретизацией прав и обязательств каждой стороны — источником международного права. Но Запад, уже давно привыкший к податливости России и понимавший, что деваться ей некуда, все-таки настоял на своей, хотя и измененной версии.

27 мая 1997 г. в Париже с шумной помпой был подписан документ, названный “Основополагающий акт об отношениях между Россией и НАТО”. Подписи под ним поставили Б. Ельцин, генеральный секретарь НАТО Хавьер Солана, а также 16 глав государств и правительств стран — членов НАТО. Когда в России стало известно содержание этого “акта”, в прессе и публичной политике вспыхнула острая дискуссия по поводу его реальной ценности для государства. С одной стороны было очевидно, что речь шла о капитуляции, ибо Россия поставила свою подпись под согласием остаться на обозримое время за рамками интегрирующейся Европы, в зоне “военно-политического карантина”. Сохранялось деление Европы, Россия оставалась за порогом общеевропейского дома. Да, Россия получала право открыть свое представительство при штаб-квартире НАТО в Брюсселе для решения информационно-консультативных задач. Учреждался Совместный постоянный совет, в рамках которого предусматривалось проводить взаимные консультации, но, как показала последующая жизнь, западники вовсе не собирались придавать этим консультациям обязательный характер.

Когда они вскоре решили подвергнуть бомбардировкам Югославию, а потом направить туда свои войска, то не сочли нужным проконсультироваться с Россией, а уж тем более прислушаться к ее мнению, хотя речь шла о начале военных действий блока НАТО на территории Европы.

Даже в момент подписания этого документа специалистам было ясно, что “Основополагающий акт...” не являлся юридически обязывающим, как того добивалась Россия в ходе переговоров. Он не подлежал обязательной ратификации в законодательных органах стран-подписантов и стал всего лишь неким протоколом о намерениях, а не краеугольным камнем новой политической системы, венчающей конец “холодной войны”.

Чтобы хоть как-то спасти свое лицо, российские дипломаты уже на первом этапе сделали заявление, что если в HATO будут приняты хотя бы некоторые бывшие советские республики, то Россия окажется вынужденной пересмотреть свои отношения с блоком. Вряд ли эта оговорка окажет какое-либо воздействие на практические действия западных держав в будущем.

Е. Примаков пытался включить в текст “Акта” хотя бы минимальные ограничения по уровню вооружений, чтобы ослабить российские озабоченности в связи с очевидным многократным превосходством НАТО. Он ставил вопрос об ограничении хотя бы броневого кулака НАТО цифрой в 20 тыс. танков, но западники стояли намертво: “Никакой конкретики!”. Обсуждался вопрос о запрете ввода вооруженных сил НАТО на территории тех государств, которые будут вновь приняты в состав этого блока. Видя, что обсуждение заходит в тупик, Россия предложила ограничить контингент вводимых войск численностью одной бригады, но и здесь все шестнадцать натовских стран стояли бетонной стеной против России.

Российская дипломатия сделала все возможное. Ее упорство и профессионализм стали даже раздражать натовцев, о чем свидетельствовали появившиеся в прозападных российских газетах статьи, направленные против лично Е. Примакова, которого обвиняли в излишней жесткости, консерватизме и даже предрекали ему скорую отставку. Но государство, которое сделало самому себе харакири от отчаяния и неумения управиться со своими проблемами, не могло рассчитывать на большее. За нами уже не было ни экономической, ни военной, ни морально-нравственной силы.

США и их союзники по НАТО сохранили созданный ими же в годы “холодной войны” “железный занавес”, но открыли в нем систему окошечек, через которые можно проводить определенные консультации.

Никакого другого пути у России не оставалось. Нельзя было становиться в позу или делать ставку на силовые маневры. Это было бы недостойным и неэффективным блефом. Надо жить по пословице: “По одежке протягивают и ножки”.

У России всегда был и оставался единственный адекватный вариант ответа на угрожающее расширение НАТО. Он заключался в максимальной интеграции с Белоруссией, в создании единого унитарного государства. Но возможность использования этого шанса пока остается под вопросом.

В течение всего 1997 г. быстро ухудшалось положение в Чечне и на всем Северном Кавказе. Здесь испытывалась крепость другого документа — Хасавюртского соглашения, подписанного после первой чеченской войны. Используя его расплывчатость и желеобразность, лидеры чеченских боевиков стали быстро политически оформлять свою военную победу над Российскими вооруженными силами. 27 января 1997 г. были проведены выборы президента Чечни и парламента. Они проходили в обстановке необычайного ажиотажа со стороны представителей средств массовой информации. В мятежную республику приехали 227 международных наблюдателей, более 300 журналистов, одна телекомпания НТВ направила в Грозный четыре съемочных группы. Ничего подобного никогда не наблюдалось при выборах глав администраций в куда более крупных краях и областях России (Ставрополье, Краснодарский край и др.). Речь шла, по существу, о легитимизации нового независимого государства. Надо было доказать всему свету, что выборы в Чечне проведены честно, открыто. Аслан Масхадов — бывший полковник Советской армии, который с самого начала войны входил в высшее звено чеченского военного руководства и был главой штаба вооруженных сил, всегда считался наиболее умеренным, трезвомыслящим руководителем, и казалось, его избрание может привести к миру на Северном Кавказе. Но ни в тот момент, ни позже никто не мог утверждать, что власть Масхадова является достаточной гарантией решения проблем, Чечня не тот регион, где может произрастать демократия в общепринятом понимании. В дни выборов, например, выступил публично зять покойного Дудаева Салман Радуев — один из известных полевых командиров, присвоивший себе “генеральское” звание. Он сказал, что объявляет войну России и будет вести операции по всему Северному Кавказу и при этом никакая чеченская власть не сможет помешать ему в этом.

Стала четко вырисовываться проблема выплаты Россией контрибуции за те разрушения, которые были вызваны военными действиями. Общая стоимость восстановительных работ, по оценке специально созданной правительственной комиссии, должна была превысить 4 млрд. долларов. Россия взяла на себя обязанность выплачивать все социальные пособия и пенсии гражданам на территории Чеченской республики. Для этого уже в бюджете 1997 г. было предусмотрено выделить 1 млрд. 27 млн. деноминированных рублей. При этом даже не было и речи о сборе каких-либо российских налогов в Чечне, хотя там работало более 800 нефтяных скважин с годовой добычей около 1,5 млн. тонн. Чеченская сторона настаивала на том, чтобы Россия приняла на лечение или оплатила его всем пострадавшим в ходе боевых действий.

Все дела по урегулированию отношений с Чечней были поручены Ивану Рыбкину — одной из самых бесцветных личностей в окружении Б. Ельцина, — которого даже его друзья называли “улыбающейся посредственностью”.

Он получил скандальную известность, когда, посетив США в качестве председателя Государственной думы (он занимал этот пост с 1994 по 1996 год), загрузил личный самолет мебельными гарнитурами и отказался взять на борт груз медикаментов, который посылали русским детям американские благотворительные организации. В прошлом секретарь провинциального обкома КПСС, он отличался невероятной политической наивностью, за что я постоянно называл его в передачах “Ваней Рыбкиным” и получал протесты от его помощников. Выступления Рыбкина по телевидению состояли из обкатанных слов и словосочетаний, которые не оставляли информационного следа в сознании зрителей, они ускользали из памяти, как лягушачья икра с ладони. Переговоры с Чечней он вел в обстановке секретности, которые едва-едва прикрывали беспомощность российской стороны.

Его деятельность в этом процессе знаменовалась только изобретением нового термина для Чечни: “самоуправляющееся государство на территории России”.

Пока шли вялотекущие переговоры, чеченские боевики наращивали силовое давление на российские власти. Начались частые похищения военнослужащих и милиционеров в пограничных с Чечней субъектах Российской Федерации, наших военных снимали с автобусов и железнодорожных поездов, проходивших транзитом через территорию Чеченской республики. Один за другим следовали террористические акты в виде взрывов в местах скопления людей. Пятигорск стал одной из излюбленных мишеней террористов.

Российское руководство все больше поддавалось панике. Когда в конце мая 1997 г. в Москву приехала чеченская делегация во главе с вице-премьером Мовлади Удуговым и настойчиво поставила вопрос о выплате военной контрибуции (вместо этих слов, разумеется, говорилось о восстановлении чеченской экономики, коммунального хозяйства и т.п. ), то административный “гений” А. Чубайс придумал даже такой ход: чеченцам взыскать средства с тех регионов и стран — членов СНГ, которые задолжали России и не хотели платить. Сама Россия в это время занималась секвестрированием, т.е. урезанием собственного бюджета из-за невозможности его наполнения.

В начале июня в Кисловодске было созвано совещание глав кавказских республик, областей и краев, чтобы обсудить вопросы безопасности в регионе. Там чеченская делегация заняла уже наступательную позицию. Она предложила создать Организацию по безопасности и сотрудничеству на Северном Кавказе (по образцу ОБСЕ), но центр и руководящие органы разместить в Тбилиси. Грузия вообще была объявлена чеченскими лидерами своим “главным стратегическим партнером”. Постоянный контакт с Э. Шеварднадзе поддерживал помощник чеченского президента по вопросам национальной безопасности Ахмед Закаев.

На переговорах по организации транспортировки нефти из Каспийского региона к черноморским портам Чечня вела себя с Россией как суверенное государство. Руководитель созданной в Грозном Южной нефтяной компании Хож-Ахмед Яриханов потребовал, чтобы Чечня стала самостоятельным членом Каспийского нефтяного консорциума, приравненным к субъекту международного права. Он настанем на том, чтобы цена за прокачку тонны нефти через чеченский участок была значительно выше общероссийской, чтобы Россия не пыталась изолировать чеченский нефтекомплекс и не развивала дублирующих производств. Практически речь шла о том, чтобы Россия не вздумала строить обходной нефтепровод, минующий Чечню, а также отказалась от производства авиационных масел, которое до 1991 г. в основном было сосредоточено на Грозненском нефтеперерабатывающем заводе. В случае непринятия чеченских условий Россия могла оказаться под угрозой совершения диверсионных актов на нефтепровода и других объектах нефтехимического комплекса.

22 августа 1997 г. в Грозном собрались представители 35 исламских партий и движений Северного Кавказа, которые приняли решение о создании так называемого Конгресса “Исламская нация”. Его руководителем был избран первый вице-премьер чеченского правительства Мовлади Удугов. Конгресс сразу провозгласил постулат, в соответствии с которым “Чечня и Дагестан впервые со времен Шамиля объединяются в одно государство”. Это уже была политическая заявка на установление господства Чечни на всем Северном Кавказе. Не иначе как в шутку Генеральная ассамблея непредставленных народов, действующая в Гааге, в которую входят все самопровозглашенные, но не признанные государства вроде Турецкой республики Северного Кипра, выдвинула кандидатуры Б. Ельцина и А. Масхадова на Нобелевскую премию мира.

Растерянное российское руководство реагировало на все это лишь созывом очередных бесплодных совещаний. В начале сентября в Пятигорске была созвана громоздкая конференция, названная координационным совещанием по проблемам безопасности. На нее прибыли два вице-премьера российского правительства — А. Кулиев и Р. Абдулатипов — с большой свитой ответственных лиц из администрации президента, Федерального собрания, Совета безопасности, Генпрокуратуры, Минобороны, МВД, ФСБ, Федеральной погранслужбы, Верховного суда, высшие должностные лица республик, краев и областей Северного Кавказа. Была приглашена и Чечня, но на этот раз она вообще отказалась приехать, считая себя суверенной. В моих дневниковых записях тех дней дана характеристика этого совещания: “Без Чечни это собрание похоже на совещание мышей, которые обсуждали вопрос, как бороться с котом: кто повесит, как в басне, ему колокольчик на хвост, чтобы мыши знали, когда он выходит на охоту. Мыши разговаривали почти нормальным языком существ, наконец-то адекватно оценивающих опасность. Оценки обстановки были даны ясные... но совещание окончилось провалом, как всегда у мышей. Не было принято ни одного итогового документа. Даже заранее подготовленное “Обращение к народам Северного Кавказа” не было принято. В документ было внесено 120 (!) поправок и дополнений, в результате чего сначала был взят тайм-аут в 10 дней, а потом все разъехались и забыли, для чего собирались”.

Отлично сознавая беспомощность российского руководства, чеченцы просто куражились над нашими незадачливыми политиками. На 6 сентября 1997 г. они наметили пышно отметить 6-ю годовщину своей независимости и пригласили туда весь белый свет. Примечательно, что такие приглашения были направлены также Б. Ельцину, Е. Строеву и Г. Селезневу. Ясно, что они не могли туда ехать. Но как поступить с другими иностранными гостями, которые приняли приглашения и должны были следовать через территорию России и получать российские въездные визы? Кремль запутался в собственных штанах и не знал, давать или не давать визы. МИД кивал на Ивана Рыбкина, как особо уполномоченного по чеченским делам, а Рыбкин отсылал всех в МИД, которому положено решать консульские вопросы. В результате гости ехали через Грузию, Азербайджан, а Россия молча переживала свой позор.

Чтобы подчеркнуть независимость от российских законов, чеченцы демонстративно проводили публичные казни на городских площадях, в то время как Россия старательно демонстрировала Европе свою цивилизованность, хотя бы в виде отказа от смертной казни.

Европейские послы в Москве не знали, к кому обращаться по поводу судьбы своих пропавших в Чечне граждан, стучались в двери к И. Рыбкину, а тот только разводил руками и обещал помочь, а помощь заключалась лишь в передаче европейских озабоченностей тому же Аслану Масхадову.

Не проходило и дня, чтобы средства массовой информации не сообщали о новых захватах военнослужащих и гражданских лиц чеченскими боевиками, об угонах скота, грабежах транспортных средств, захвате сельхозтехники. Похищенных людей либо освобождали за выкуп, либо обменивали на арестованных чеченских боевиков и криминальных авторитетов. Работорговля стала самой развитой и процветающей промышленностью Чечни.

Одновременно процветал террор внутри самой Чечни. Любой гражданин, заподозренный в сотрудничестве с федеральными властями, независимо от национальной принадлежности, бесследно исчезал. По данным, приведенным в 2001 г., членом Совета Федерации от Чечни А. Завгаевым, в период между двумя чеченскими войнами (1996-1999 гг.) пропало без вести более 5 тысяч чеченцев.

Хасавюртский мир на практике оказался хуже всякой войны, потому что боевики и не думали прекращать свои террористические и диверсионные акты. Чеченская катастрофа надломила и ее главного автора — президента России Б. Ельцина. В 1997 г. исполнялось 10 лет его публичной политической деятельности. Отсчет шел от памятного заседания Политбюро ЦК КПСС в ноябре 1987 г., когда готовились торжественно отметить 70-летие советской власти, а у Ельцина вдруг, по его собственному признанию, поднялась как бы против воли рука, и он попросил слова, чтобы излить клокотавшее недовольство своим положением в партийной иерархии. Это выступление, долго хранившееся в секрете и тем самым вызывавшее особо острый интерес, было опубликовано в “Известиях ЦК КПСС” три года спустя и поразило меня своим сумбуром, клочковатостью, даже бессвязностью. Он говорил, что уже начались славословия в адрес Горбачева, что, безусловно, плохо, что перестройка идет медленными темпами и ей мешают консерваторы. Никаких других мыслей в коротком, эмоциональном и сбивчивом выступлении не было. Но и этих слов оказалось достаточно, чтобы Горбачев и окружавшие его в ту пору консерваторы отлучили Б. Ельцина от партийного Олимпа. Так он превратился из кадрового карьериста в революционера поневоле. Дальше Ельцина повел политический инстинкт борьбы за власть, в его ушах всегда звучала фраза, которую ему бросил Горбачев: “Борис, я тебя больше не пущу в политику!”. Он полез в нее без спроса, напролом, без программы, без убеждений, хватая подряд все лозунги, которые попадались или подбрасывались, лишь бы вперед, к Кремлю. И вот теперь, по истечении всего 10 лет разрушительной работы и борьбы за власть, он ломался на глазах. Вместо моложавого, красивого, уверенного в себе политика Россия видела опустившегося, опухшего, едва переставляющего ноги, с трудом шевелящего языком человека. Работоспособность падала с каждым днем. Он редко приезжал в Кремль, провода большую часть времени на загородных дачах. Нарицательным стало выражение: “Президент работает с документами”.

В его лексиконе и поведении появились новые черты, которые ранее отсутствовали. В апреле 1997 г. он выступил с обращением к гражданам России, в котором вдруг неожиданно призвал потреблять отечественные продукты, хотя вся прежняя деятельность правительства ориентировалась на распахивание дверей перед иностранными готовыми продуктами. В этом обращении он впервые употребил слово “патриотизм”, которое в России после 1991 г. приравнивалось к площадному ругательству. Им клеймили всех, кто посмел бы защищать национальные интересы.

При формировании нового правительства в марте 1997 г. он вдруг предложил пост вице-премьера Юрию Маслюкову — коммунисту, бывшему секретарю ЦК КПСС, отвечавшему за работу военно-промышленного комплекса. Это вызвало зубовный скрежет правых сил и средств массовой информации, известную растерянность даже на Западе.

В мае Ельцин в очередном радиообращении (по телевидению его уже неудобно было показывать) поведал россиянам, что подписал указ о борьбе с коррупцией. Указ был чисто популистским шагом. Президент обращался к своим коррумпированным кадрам с призывом уйти в отставку, если они оказывались не в состоянии заполнить налоговую декларацию или вразумительно отчитаться о своем имуществе. Никто из жирных котов и глазом не повел на дряхлеющего старика.

Еще летом, в июне 1997 г., в кулуарах и коридорах вовсю обсуждались перспективы выживания Государственной думы. Ее роспуск рассматривался как почти неотвратимый после того, как А. Чубайс внес на ее рассмотрение проект нового налогового кодекса. Сам Анатолий Борисович в интервью газетам 4 июня сказал так: “Все, шабаш, терпелка кончилась! У Думы осталось три недели, чтобы принять налоговый кодекс до каникул, которые начнутся 21 июня. Эти три недели для страны означают либо прорыв вперед, либо отбрасывание нас на полтора года назад”. Это язык типичного последователя Льва Давыдовича Троцкого, жгучего радикал-реформатора. Но всегда робкая Дума на этот раз уперлась, более того, стала даже грозить внесением вотума недоверия правительству. Парламентарии понимали, что ничего судьбоносного в новой редакции налогового кодекса не было. Россия могла спокойно поразмыслить, стоит ли его принимать. Одобрения кодекса настойчиво требовал Международный валютный фонд как непременное условие для выделения очередного кредита. Да, А. Чубайсу этот кодекс был нужен до зарезу, и он готов был подталкивать президента к разгону Думы.

Однако Борис Николаевич Ельцин был уже не прежним. На него тяжело подействовал промах французского президента Ж. Ширака, который тоже, будучи недовольным оппозицией несговорчивого Национального собрания, распустил его и провел на свою голову новые выборы, в результате которых получил еще более радикальный — преимущественно социалистический — состав парламентариев. Поэтому он предпочел не заметить глухой оппозиции Думы и позволил ей уйти на летние каникулы небитой.

В октябре президент пошел на неслыханный компромисс с ненавистной Думой: он отозвал спорный кодекс, к тексту которого было высказано в ходе обсуждения более 4 тыс. замечаний, исправлений и дополнений. Б. Ельцин дал согласие на прямой доступ парламентариев к средствам массовой информации, в результате чего был учрежден на телевидении “Парламентский час”, начала выходить газета “Голос парламентария” (теперь “Парламентская газета”). Президент согласился с идеей “круглого стола” для обсуждения наиболее важных проблем, стоящих перед страной, принял предложение о нормализации: работы “четверки” (президент, премьер-министр и главы двух палат Федерального собрания). В ответ на это Государственная Дума сняла свои угрозы отправить в отставку правительство.

В эти дни российская пресса занимала позорную поджигательскую позицию. Она стравливала правительство и парламент, язвила над оппозицией, подзуживала на крутые меры президента. Средства массовой информации вели себя, как игроки в тотализатор. Науськивали: “Вам не подраться, а нам не посмотреть!” Доминировали призывы к разгону Думы и раздавались голоса вообще к отказу от парламентаризма. Было острое ощущение, что кто-то за кулисами старался разжечь междоусобицу, чтобы еще глубже разодрать тело России. К счастью для страны, здравый смысл возобладал.

Уже под занавес уходящего года, когда Дума опять-таки жестко противилась принятию правительственного проекта бюджета за 1998 г., Б. Ельцин решился на беспрецедентный шаг. Он лично, впервые с момента учреждения Государственной Думы, решился приехать на Охотный Ряд, чтобы выступить перед пленарным заседанием Думы в защиту бюджета. В предшествующие годы, когда возникал вопрос о встрече президента с думцами, Б. Ельцин неизменно отказывался. Он хорошо был осведомлен об ожесточенном неприятии его политического курса существенной частью депутатов. Но теперь пошел против самого себя. Даже наградил предварительно орденом “За заслуги перед Отечеством” председателя Думы Г. Селезнева. Парламентарии с достоинством приняли акт смирения президента: они одобрили бюджет, исходя из того, что теперь вся ответственность за качество главного финансового документа, за его выполнимость и фактическое выполнение легла лично на главу государства.

1997 год заканчивался, но его итоги не принесли Б. Ельцину никакого удовлетворения, поэтому он с полным основанием сказал после новогодних праздников на встрече с премьер-министром и его двумя первыми заместителями: “Прошлый год по нашим обязательствам вы завалили” (“Эпоха Ельцина”. М., 2001, стр. 731). Похоже, что уже тогда в нем зрело желание поменять всю колоду, расстаться с реформаторами, молодость которых начала терять свою свежесть, скандалы перевешивали реальные дела (Там же).

Россия буквально разваливалась в руках Б. Ельцина. Какой бы вопрос ни ставился на повестку дня, дискуссия по нему сразу же вскрывала глубокий раскол в обществе, непримиримость противостоящих позиций. Президент растерял весь запас доверия и: не мог выступать в качестве влиятельной политической фигуры, “отца нации”. В начале 1998 г. его рейтинг оценивался журналистами как “никакой”. К февралю 1998 г. в Федеральном собрании было, наконец, закончено трехлетнее составление Земельного кодекса России. Главным в его содержании было то, что он оставлял землю в России в собственности государства. За это высказалось большинство депутатов Государственной думы и Совета Федерации, опиравшихся на волю своих избирателей. Губернатор Краснодарского края Николай Кондратенко при обсуждении кодекса торжественно заявил: “Казачество Кубани кровью записало, что никогда не допустит купли-продажи земли”. В Алтайском крае, где находится 5% всех сельхозугодий страны, опрос крестьян показал, что 80% категорически выступают против превращения земли в рыночный товар. То же самое повторилось в Башкирии. Аграрная партия России целиком выступала за утверждение Земельного кодекса в представленном виде. Аргументы защитников кодекса сводились к тому, что земля станет предметом спекуляций, а не объектом сельскохозяйственной деятельности, что, пользуясь нынешним нищенским положением крестьянства, земли будут за бесценок скуплены, а сельское население либо согнано, либо превращено в батраков.

Настаивали на введении земель в свободный оборот, разрешении купли-продажи земель только представители верхушки государственной власти (некоторые губернаторы во главе с саратовским губернатором Аяцковым), партии, называвшие себя “демократическими”, пресса, контролируемая олигархами и “новыми русскими”, т.е. не более 10% общества, люди, более всех выигравшие от реформ 90-х годов. Сторонники введения свободной купли-продажи сельхозземель исходили из общетеоретической предпосылки, что собственность в частных руках начинает работать более эффективно, нежели при государственном или коллективном владельце. Но Россия уже имела печальный опыт приватизации промышленности, в результате которой оказалась разрушенной вся экономика страны, поэтому сопротивление большинства против купли-продажи нарастало. Председатель Совета Федерации орловский губернатор Егор Строев даже сказал: “Все переделы земли в России всегда кончались кровью, бунтом, революцией”.

Земельный кодекс, уже будучи утвержденным Госдумой и Советом Федерации, пролежал длительное время в папке у президента, который в конце концов 18 февраля 1998 г. наложил на него вето. Из сегодняшнего тупика можно было бы выйти путем вынесения кодекса на повторное голосование в Совете Федерации с целью преодоления президентского “вето”. В этом случае для утверждения требовалось получить 2/3 голосов сенаторов, но это оказалось недостижимым. При повторном голосовании в поддержку кодекса проголосовали 67 человек, против — 70 и воздержались — 15. Разработанный кодекс можно было сдавать в архив. Вопрос о земле снова повис на много лет. Россия как государство утратила единое правовое поле в области аграрного законодательства. Воспользовавшись этим, власти на местах стали принимать свои собственные законы, регулирующие порядок землевладения и землепользования. Почти в половине субъектов Федерации была явочным порядком разрешена купля-продажа земли, но и рынок не получил полномерного развития, потому что покупатели не были уверены, что через какое-то время не будет все-таки принят федеральный закон о земле, который легализует их права. Всегда оставался страх, что местное законодательство должно будет признать верховенство федеральных законов, характер которых никто предсказать не брался. (Эти строки пишутся в 2002 году, когда уже по настоянию правительства М. Касьянова Госдума в новом составе приняла усеченный “Земельный кодекс”, который разрешал покупку-продажу земли частным лицам, включая иностранцев, если речь шла о земле, на которой расположены промышленные, строительные, торговые или иные производственные предприятия. Судьба основного земельного фонда страны — ее пахотных земель и сельхозугодий, лесов и др. — так и осталась нерешенной. Осталось неясным, кто будет решать этот вопрос: народ в ходе референдума, парламент либо местные власти).

17 февраля 1998 г. Б. Ельцин выступил с ежегодным посланием перед Федеральным собранием. Его бывшие соратники, участвовавшие в разработке этого послания, назвали документ “самым нереалистическим” (“Эпоха Ельцина”. Цит. соч., стр. 735).

Если говорить человеческим языком, послание представляло собой камуфлирующий документ, скрывавший подлинное положение в стране. В нем говорилось о начавшемся росте производства, о том, что в России обуздана инфляция, о том, что мы избежали финансового кризиса, захватившего мировые рынки, и т.д. Недостатки также были отмечены (бюджетный кризис, уязвимость наших финансовых институтов, недостаточно эффективная работа правительства), но все-таки доминировали фанфарные звуки, в то время как до финансовой катастрофы оставалось всего шесть месяцев. В правительстве и в администрации президента преобладали наигранные мажорные настроения и горячее желание как можно выигрышнее подать себя общественности, хотя в действительности для этого не было никаких оснований. Можно говорить о сознательном обмане законодателей и народа. В немалой степени это объяснялось политическими амбициями премьер-министра Виктора Черномырдина, который, чувствуя закат звезды Б. Ельцина, стал, не особенно скрываясь, примерять к себе корону первого лица. Значительно участились его появления на телеэкранах, были сняты фильмы о его родном селе в Оренбуржье, во время поездок в США его активность выходила за рамки, диктуемые форматом комиссии Гор—Черномырдин. У него были на то весомые аргументы. Он уже более пяти лет был премьером страны, чувствовал подпорку за спиной в лице топливно-энергетического комплекса, умел ладить и с “белыми”, и с “красными”, и если иной раз грубил Государственной думе, то мог быстро принять смиренную позу кающегося грешника. Его давно считали “тяжеловесом” в политике.

Б. Ельцин почувствовал опасность для себя лично. Достаточно было очередной продолжительной госпитализации, и власть могла ускользнуть из его рук, а к власти он относился, как к самоцели. Вот его собственные слова о власти: “Большая политика — это прежде всего удел сильных, волевых людей. В конце концов, без воли к власти нет, и не может быть, руководителя государства. Власть держит человека, захватывает его целиком. Это не проявление какого-то инстинкта, лишь со стороны кажется, что власть — сладкая вещь, на самом деле уже после нескольких лет правления уже многие из нас, я уверен, испытывают полное эмоциональное опустошение. Нет, дело не в инстинкте. Захватывают борьба с обстоятельствами, политическая логика и тактика, захватывает огромная напряженная работа, требующая от человека всех физических и духовных сил...

Да, моменты такой самоотдачи дано пережить не каждому человеку.

Этим и притягивает власть” (Б. Ельцин. “Президентский марафон”. М., 2000, стр. 127).

Легко увидеть, что власть интересовала его сама по себе, его интересовал сам процесс ее осуществления. Здесь даже нет намека на то, что власть — это инструмент благоустройства государства и улучшения жизни народа.

26 февраля 1998 г. было устроено расширенное заседание правительства с участием президента страны, губернаторов, парламентариев. Собрание проходило в большом зале в присутствии множества телекамер. Напоминало знакомые до боли сессии Верховного Совета по утверждению бюджета и плана развития народного хозяйства СССР на предстоящий год. Доклад Черномырдина был похож на амбарную книгу, в которой перечислялись все беды российской экономики, но поданы они были аккуратно, заглаженно, чтобы не эпатировать ни сидящих в зале, ни телеаудиторию. Это было парадное шоу для публики. В докладе не было ни глубокого анализа причин бедственного положения страны, никакой вразумительной программы действий. Зато Черномырдин упрекал своих коллег в том, что в правительстве “много болтовни о разных идеях, но мало практических дел”, что “гладко пишут на бумаге, да забыли про овраги”, что цели и задачи носят декларативный характер, что много самолюбия и пр. Иными словами, была развешана обычная дымовая завеса достижений и критики недостатков. Телезрители не заметили, как Б. Ельцин, отказавшийся от доклада и ограничившийся кратким вступительным словом, сразу же покинул заседание. Знающие его характер поняли зловещий характер этого сигнала. Ему не нравилась парадная инсценировка, затеянная Черномырдиным. В это время в президентской администрации думали над списком кандидатов на пост премьер-министра.

Почти месяц размышлял Б. Ельцин над содержанием очередной рокировки кадров, но теперь его мысли все чаще сводились к тому, кто станет его преемником. В мемуарах он немало места уделяет своим раздумьям по поводу судьбы Черномырдина, которого решил убрать. “Черномырдин не сможет удержать страну после моего ухода в 2000 г. Для этого нужен человек более сильный и молодой” (Б. Ельцин. “Президентский марафон”, стр. 113-114).

“Виктор Степанович много раз спасал, выручал меня. Но предаваться жалости сейчас... не имею морального права. Передать власть в другие руки я обязан. В чьи? Пока еще не знаю. Думаю”. “Я видел, что Черномырдин выборы (2000 года) не выиграет, сказываются политический опыт вечных компромиссов, шаблоны осторожного управления, усталость людей от привычных лиц в политике”. “Сейчас всем нужна некая новая фигура. Не лоббирующая интересы одних в противовес другим. Не пришедшая из какого-то лагеря. Не примелькавшаяся в московских эшелонах власти. Чистая фигура” (Там же, стр. 122).

Б. Ельцин искал такого кандидата, который стал бы “техническим премьером”, способным продвигать вперед политику реформ, и при этом не представлял политической конкуренции самому президенту. Выбор пал на министра топлива и энергетики Сергея Владимировича Кириенко, имя которого к тому времени было совсем не известно в России. Это был молодой, 36-летний провинциальный бизнесмен из Нижнего Новгорода, которого привез в Москву и всячески проталкивал наверх Борис Немцов. Они были этническими родственниками, придерживались одних и тех же позиций по социально-экономическим вопросам, были связаны деловыми узами. С. Кириенко отличается способностью быстро и без запинки, связно и логично говорить на любую тему. Это качество помогло ему после окончания в 1984 г. Горьковского института инженеров водного транспорта быстро освободиться от обязанностей мастера на судостроительном заводе “Красное Сормово” и перейти на штатную комсомольскую работу. Краснобайство вскоре выдвинуло Кириенко на пост секретаря Горьковского обкома ВЛКСМ, на котором его застали события августа 1991 г. Как человек неглупый и предприимчивый, он пошел тропой многих своих коллег из партаппарата и создал сначала АО “Концерн АМК”, затем стал председателем правления нижегородского социального коммерческого банка “Гарантия”, а потом перешел в местную нефтяную компанию “НОРСИ-ОЙЛ” и уже оттуда был в мае 1997 г. перетащен в Москву на должность первого заместителя министра топлива и энергетики. С. Кириенко сделал, таким образом, самую “бешеную” карьеру в истории России: за десять месяцев — с мая 1997 г. по март 1998 г. — он совершил взлет с поста шефа мелкой по масштабам России провинциальной нефтяной компании до премьер-министра Российской Федерации. Неожиданность его возникновения на политическом небосклоне государства и личные особенности дали основание острякам назвать феномен С. Кириенко “киндерсюрпризом”. Более сердитые политические оппоненты стали называть время С. Кириенко и других молодых реформаторов периодом “педократии”.

Вспомнили, что первое правительство “завлабов” во главе с Е. Гайдаром называли “кабинетом мальчиков в розовых штанишках”. Сказывалось неотразимое воздействие на Б. Ельцина словесного напора молодых, пробивных “реформаторов”. Он и про С. Кириенко писал: “В разговоре с Сергеем меня поразил стиль его мышления — ровный, жесткий, абсолютно последовательный. Очень цепкий и работоспособный ум. Внимательные глаза за круглыми стеклами очков. Предельная корректность, отсутствие эмоций. Выдержанность во всем. Есть в нем что-то от аспиранта-отличника...” (Б. Ельцин. “Президентский марафон”, стр. 121). Б. Ельцина не поразила совершенная невозмутимость кандидата в премьеры перед лицом трудностей страны, этакая механическая готовность лезть в любую воду, не спрашивая броду. Из слов президента видно, что он даже не пытался вникнуть в сущность взглядов на российскую проблематику претендента на должность второго лица в государстве. Для него важнее всего было удивить и ошарашить всех своих оппонентов — от олигархов до коммунистов — неожиданностью своего решения.

Честно говоря, это было уже авантюрное фокусничество с однозначной целью самосохранения.

23 марта 1998 г. страна была оглушена сообщением, что все правительство во главе с Черномырдиным отправлено в отставку. Вместе с Виктором Степановичем уходили и вице-премьеры А. Чубайс и А. Куликов, которые погрязли в склоках и выяснениях отношений между собой. Поскольку Б. Ельцин сохранял от всех в тайне свое решение до последнего момента, а законы собственного государства знал плохо, то получился юридический конфуз. С. Кириенко — в соответствии с Законом о правительстве — не мог даже формально занять пост и. о. премьер-министра, потому что не был вице-премьером. Пришлось срочно, задним числом, писать новый указ о назначении С. Кириенко первым вице-премьером, а уже через несколько часов очередным указом назначать его исполняющим обязанности премьера. Документы на утверждение этой кандидатуры были направлены в Государственную Думу.

В день, когда рухнуло российское правительство, журналисты опросили перед телекамерами сотни людей разных профессий, возрастов и социальной принадлежности, и все они отвечали одними и теми же словами: “шок”, “потрясение”, “кошмар”. Прикусили языки и западные эксперты, обычно быстрые на реакцию. Даже сами пострадавшие члены кабинета не могли прийти в себя от травматического шока. Большинство из них узнало о своем выводе за штат из сообщений по радио и телевидению. Лишь два человека — Черномырдин и Чубайс были предупреждены за несколько часов. В этих случаях даже не упоминали об элементарных нарушениях президентом положений трудового законодательства. Государство и его граждане были застигнуты врасплох.

Объяснения, которые давались властью общественности, поражали своей поверхностностью и отсутствием логики. С одной стороны, президент говорил о политической озабоченности перспективой выборов в Думу 1999 г. и президентских выборов 2000 г. и в то же время упрекал ушедшее правительство за увлечение политическими приоритетами в ущерб экономическим и социальным. Б. Ельцин в одном выступлении акцентировал внимание на необходимости “рывка в экономике”, “крена в сторону социальных приоритетов”, а в другом с такой же убежденностью заверял аудиторию, что смены курса реформ не будет. Ему вторил только что назначенный и. о. премьера. Одним словом, не удалось даже пристойно закамуфлировать “рокировку”, проведенную лишь ради удержания власти.

Государственная дума целый месяц не решалась утвердить нового премьера. Дважды его кандидатура не получала необходимого количества голосов, и лишь в третий раз, 24 апреля, не желая ставить себя под угрозу роспуска, Дума 251 голосом одобрила кандидатуру С. Кириенко. Все это время в стране практически не было правительства. Б. Ельцин попросил нового премьера представить ему по две-три кандидатуры на каждый министерский пост. Пошла мелкооптовая и розничная торговля интересами, голосами. Материальный ущерб от затянувшегося безвластия оценивался в миллиард долларов, так как резко упала собираемость налогов, ускорился отток капиталов из России, где под вопросом находилась политическая стабильность государства.

В Думе левая оппозиция приняла решение возбудить процедуру принудительного отстранения Б. Ельцина от поста президента в соответствии с положениями Конституции. С этой инициативой выступили генерал Лев Рохлин и Виктор Илюхин. Была создана комиссия, которая начала сбор необходимых материалов для осуждения президента.

Теперь уже и так называемая респектабельная пресса повернулась тыльной стороной к Б. Ельцину, которого она изо всех сии поддерживала добрый десяток лет. Стало модным издеваться над ним, намекать на физическую и психическую немощь. Изживший себя политически, духовно и даже физически, президент перестал рассматриваться как гарант интересов нового класса российской буржуазии.

Борис Березовский, еще вчера входивший в близкое окружение Б. Ельцина и являвшийся официально советником главы кремлевской администрации, теперь открыто заявлял, что все российские предприниматели должны поддерживать безусловно экс-премьера Виктора Черномырдина не только как кандидата на пост президента на будущих выборах, но и как человека, способного сплотить вокруг себя “демократические и реформаторские силы России”.

Конституционный суд, всегда вздрагивавший при президентском окрике, принял в начале апреля 1998 г. сенсационное решение: он обязал Б. Ельцина подписать вопреки его ясно выраженному нежеланию принятый Федеральным собранием “Закон о реституции”, который ограничивал возвращение в Германию культурных и художественных ценностей, которые были вывезены оттуда в СССР после 1945 г. И хотя Б. Ельцин надавал обещаний своему другу Гельмуту Колю, ему пришлось подчиниться Конституции РФ и поставить свою подпись над ненавистным законом.

Заседание Священного Синода Русской Православной Церкви в эти же дни приняло решение, в соответствии с которым иерархи Церкви не примут участия в церемонии погребения “екатеринбургских останков” (якобы имевших отношение к расстрелянной царской семье), чего очень добивались Б. Ельцин и его государственная комиссия, возглавлявшаяся Б. Немцовым. Может быть, этим актом президент хотел замолить свой грех уничтожения исторического памятника — дома купца Ипатьева, в подвалах которого в июле 1918 г. приняли мученическую смерть члены императорской семьи и сопровождавшие их лица.

Никто в России не захотел рискнуть своей репутацией, чтобы выступить в защиту президента. Один Клинтон позвонил по телефону, обеспокоенный тем, что в Москве может быть создано правительство, враждебно настроенное по отношению к США, и поддержал своего российского коллегу: “Держись, Борис, мы скоро — в мае — встретимся на совещании “восьмерки” в Бирмингеме и там обговорим, что и как”.

Но все, что происходило в публичной политике весной 1998 г., было не более чем “цветочками”, а ягодки тем временем вызревали на других грядках. Общественность была мало осведомлена о надвигающейся катастрофе, а в Кремле и Белом доме обязаны были видеть, куда катится страна, и предотвратить грозную опасность.

Особенностью всех молодых “реформаторских” команд было нежелание и неумение заниматься текущей повседневной управленческой работой. Они постоянно тяготели к “макроэкономическим” схемам, концептуальным подходам, которые когда-то должны были дать — теоретически рассуждая — положительные результаты. Все свои провалы они объясняли стандартно: “нам не дали достаточно времени, чтобы осуществить задуманное”. По такому же пути пошло и свежеиспеченное правительство С. Кириенко. Оно тоже занялось разработкой стратегического пути развития России и не заметило, что под ногами уже горит земля, хотя не видеть этого было нельзя. Начиная с 1995 г. российское правительство, а вслед за ним и местные власти в субъектах Федерации стали садиться на наркотическую иглу займов. Обвальное падение производства в стране в результате приватизационного процесса, громадные расходы на чеченскую войну (не предусмотренные в бюджетах), неучтенные колоссальные суммы, которые тратило правительство на организацию избирательных кампаний — президентских, парламентских, губернаторских, необходимость содержания огромного бюрократического аппарата и т.д. требовали постоянного притока средств. Бюджеты верстались с громадными дефицитами. Бюджетные дыры имели устойчивую тенденцию к расширению в течение каждого года. На их латание шли частично иностранные займы, деньги, которые выручали за размещение на европейских фондовых рынках наших государственных облигаций, но их не хватало, и пришлось обратиться к внутренним заимствованиям. Министерство финансов выпустило специальные государственные ценные бумаги, получившие название ГКО (государственные краткосрочные облигации) и ОФЗ (облигации федерального займа). Эти бумаги размещались в основном среди частных банков, которые успела в известной мере укрепиться, накопить солидные активы, в том числе и за счет частных вкладчиков из нарождавшегося среднего класса.

Российское правительство побуждало банкиров приобретать эти ГКО-ОФЗ, соблазняя их высокой доходностью своих ценных бумаг. Уровень доходности к тому же определялся самим правительством в зависимости от спроса и предложения. Но не только высокая доходность возбуждала аппетит банков. Те, кто проявлял готовность сотрудничать с правительством путем покупки ГКО-ОФЗ, могли получить преимущества в борьбе за обслуживание государственного бюджета, на аукционе по приватизации госимущества и т.д.

Более половины всех созданных в России в демократическое время коммерческих банков были втянуты правительством в эту финансовую пирамиду. Игра в ГКО-ОФЗ для банков на первых порах казалась крайне выгодной. Даже в бюджет 1998 г. была заложена доходность этих бумаг на уровне 15-18%, но в действительности она превышала эти показатели в несколько раз и достигала 80%, а в критические моменты и 140%. Какой же финансист откажется участвовать в операции, которая удваивает капитал в год без всяких усилий, без мучительного производственного риска, без хлопот и треволнений? Тем более, что курс рубля был относительно стабилизирован в так называемом валютном коридоре, составлявшем примерно шесть рублей за один доллар. Госзнаковские печатные станки начали выдавать на-гора один за другим выпуски ГКО-ОФЗ, а правительство получать под них живые денежки. Это занятие оказалось крайне увлекательным, и с помощью своих клиентов и агентов в эту рулетку стали играть иностранные банки и финансовые корпорации. Уже в 1996 г. в их руках находилось 16% всех выпущенных ценных бумаг, а к началу 1998 г. доля иностранцев возросла до 28%. Тем самым российское правительство незаметно для себя перешагнуло рубеж национальной безопасности в экономике, отдав в руки зарубежных инвесторов почти третью часть своих ликвидных ценных бумаг, т.е. более 20 млрд. долларов.

Обычные ссылки наших радикал-реформаторов на то, что, дескать, Россия как часть общемировой экономической системы стала жертвой финансового кризиса, разразившегося в 1997 г. в странах Юго-Восточной Азии, не выдерживают критики. Наша экономика никакими нитями не была связана с корнями того кризиса. На первых порах даже громогласно трубили о том, что тот — азиатский — кризис выгоден России, потому что иностранные капиталы сбежали оттуда частично в Россию. Вся беда состояла в том, что мы принимали за иностранных инвесторов международных игроков на финансовой бирже, людей, которые не вкладывали капитал в реальный сектор экономики, а играли на курсах ценных бумаг. Какая бы кризисная ситуация ни сложилась в экономике страны, но промышленное производство не может в одночасье, на птичий манер, сорваться и улететь из страны, а спекулянт-финансист только тем и занимается, что скупает и сбрасывает ценные бумаги чужой страны в зависимости от поступающей к нему разведывательной информации или от его собственной оценки ситуации в стране.

Латая бюджетные дыры, правительство систематически отщипывало средства от сумм, предусмотренных на социальные программы. В норму вошла система задержки выплаты заработной платы. Во многих отраслях люди не получали зарплату по году, периодически перестали выплачивать пенсии. Все это вело к растущему накалу внутриполитической напряженности. Безграничное терпение стало давать трещины. С весны 1998 г. взбунтовались шахтеры. Б. Ельцин пишет об этом так: “...К сезонному обострению в шахтерских регионах прежнее правительство как-то уже приспособилось. Обычно председатель правительства весной собирал у себя губернаторов, руководителей отрасли, профсоюзных шахтерских лидеров. Правительство выделяло шахтерам кредиты, списывало их долги, и с грехом пополам каждый раз удавалось шахтерский кризис смягчить. В этот раз только что назначенный и утвержденный Думой Кириенко упустил надвигающуюся опасность” (Б. Ельцин. “Президентский марафон”, стр. 206).

На самом деле кризис угольной промышленности имел куда более серьезные причины. Проведенная приватизация многих шахт имела самым первым результатом резкое повышение цены на уголь. Между производителями топлива и конечными потребителями выстроилась длинная цепочка фирм-посредников, каждая из которых “наваривала” свой куш, не выходя из московских офисов. В результате традиционные покупатели угля — в частности, почти все сельские районы — оказались неплатежеспособными. Рынок потребителей съежился, началось затоваривание, за которым последовало закрытие шахт и увольнение горняков. Для обывателей рассказывалась вечная байка о том, что шахты старые, оборудование морально изношенное, а уголь неконкурентный. Удивляло только то, что Россия продолжала активно торговать углем с зарубежными странами.

Шахтеры — народ организованный, когда-то, в 1990-1991 гг., их этому учили комиссары от “демократии”, активно задействовавшие этот отряд рабочего класса для расшатывания социальных устоев прежнего коммунистического строя. Тогда шахтеров убеждали, что, как только шахты перейдут в руки реальных собственников, резко повысятся зарплаты, улучшатся условия труда. Теперь на собственном опыте они убедились, что все эти штучки были нужны “демократам” только для завоевания власти. Тогда они вспомнили о прежнем противостоянии власти и отправили в Москву десант, который занял Горбатый мост, что стоит на виду у Белого дома, и стал постоянно действующим забастовочным пикетом. Шахтеры стучали касками по асфальту, объявляли голодовку. Они превратились в политический фактор в Москве. К ним приезжали депутаты Думы, представители политических партий и движений. Простые москвичи приносили шахтерам в их палатки горячую пищу, одежду. К. ним нередко приезжали артисты, устраивавшие маленькие концерты. Правительство делало вид, что ничего не замечает, “большая” пресса старательно замалчивала протестую акцию. Но власть не учла, что за спиной этого символического пикета стояла огромная озлобленная масса горняков по всей стране. Их экономические требования быстро трансформировались в политические лозунги “Правительство в отставку! Долой Ельцина!”.

Ответственный за социальную политику вице-премьер Олег Сысуев мотался по регионам с чемоданами денег и полномочиями подписывать любые соглашения с шахтерскими коллективами, лишь бы предотвратить начавшуюся “рельсовую” войну, когда доведенные до отчаяния рабочие перекрывали своими телами железнодорожные магистрали. Однажды он впопыхах даже подписал документ, в котором черным по белому было написано, что правительство согласно с тем, что Ельцин должен уйти в отставку.

2 июня в Кремле изрядно озабоченный президент встретился с одиннадцатью крупнейшими банкирами-олигархами России. Обсуждалось экономическое положение страны. Ключевым был один вопрос: где взять деньги? Президент был настроен примиренчески: “Страна у нас на всех одна, не следует раскачивать лодку, в которой все сидим вместе”. Потом участники встречи признали, что речь шла о преодолении раскола в “российской элите”. Банкиры-кредиторы пообещали потерпеть и не требовать немедленной расплаты по долгам ГКО-ОФЗ, правительство обещало сделать жизнь своих кредиторов комфортной. Было решено создать при правительстве некий экономический совет, в который должны были войти все представители крупнейших банков и компаний. Александр Смоленский (СБС-АГРО банк) назвал этот орган своеобразным экономическим Политбюро.

Банкиры, тем не менее, дали понять президенту и премьеру, что внутренних ресурсов России не хватит для преодоления финансовых трудностей, и настойчиво требовали возвращения А. Чубайса в состав правительства, назначения его на пост специального представителя президента по связям с международными финансовыми организациями.

Теперь, когда прошли годы после этой встречи, видно, что получение крупных иностранных заимствований было не средством выправления кризисной ситуации в России, а лишь дополнительной возможностью уворовать живые долларовые поступления в преддверии катастрофы, повесив новые займы на шею государства, а стало быть, простых налогоплательщиков.

А. Чубайс, получивший соответствующие полномочия, буквально утром следующего дня вылетел в Вашингтон, наговорил, как обычно, “сорок бочек арестантов” про угрозу неминуемого коммунистического реванша, если не дадут денег, получил шесть миллиардов долларов в качестве чрезвычайного стабилизационного кредита. Этот кредит пришел в июле и бесследно исчез в считанные недели. Все участники рынка (те самые олигархи, что заседали в Кремле) сбрасывали имевшиеся у них ценные бумаги, а вырученные доллары немедленно переводили за границу.

Сама катастрофа, в ее видимом для простого гражданина России измерении, началась 13 августа, когда Центральный банк объявил о своем намерении сократить продажу валюты банкам, где долларовые суммы исчезали, как в черной дыре. Это привело к тому, что в обменных пунктах повесили объявления: “Валюты нет!”. В тот же день состоялись переговоры по телесвязи между заместителями министров стран “семерки”. Никто не мог предложить никакой панацеи, все говорили только о девальвации рубля.

Сам президент в эти дни отдыхал на Валдае. 14 августа он прибыл с рабочим визитом в Новгород и там сделал заявление, “обессмертившее” его роль в финансовом кризисе. Он заявил следующее: “Девальвации не будет, это я заявляю четко и твердо. И я тут не просто фантазирую, это все просчитано, каждые сутки проводится работа и контроль ситуации в этой сфере. Без контроля работа в этой сфере не пойдет... Сейчас идет новая волна мирового финансового кризиса, и нам надо снова поднапрячься, чтобы достойно встретить ее. Мы свои резервы подсчитали и готовы эту волну встретить”. “Ни в коем случае из-за ситуации на финансовых рынках не прерву отпуск. Ведь как только я это сделаю, начнутся разговоры о том, что там заваруха, там катастрофа, дело валится” (Цит. по кн.: “Россия-2000. Современная политическая история”. М., 2000, стр. 435).

То, что президент, выступая с таким заявлением, по-черному обманывал граждан России, не вызывает сомнений, потому что он сам был достаточно информирован о реальном положении дел и даже пытался как-то выправить ситуацию. Крайне маловероятно, что мысль выступить с таким заявлением пришла ему в голову спонтанно, между рыбалкой и лежанием в гамаке. Он вообще не любил и не понимал финансовую проблематику, полагаясь во всем на “молодых вундеркиндов” из правительства. Судя по всему, именно они — А. Чубайс, С. Кириенко со товарищи оказали на Ельцина сильный нажим по каналам засекреченной связи и убедили его в интересах предотвращения паники среди населения выступить с таким заявлением. Для них самих было ясно, что удержать сорвавшуюся лавину уже нельзя, но надо было еще выиграть несколько дней для решения собственных проблем. Спасти Россию было уже нельзя, но оставались сутки для спасения личных средств или даже приумножения их. В такие моменты рушится благополучие десятков миллионов, но создается состояние для нескольких тысяч. Вот этим и занялись люди, подставившие в очередной раз недалекого шефа.

Все последующие события являются типовыми для любой страны, попавшей в финансовую катастрофу. Золотовалютные запасы сокращались на 2-2,5 млрд. долларов в неделю. С межбанковского рынка валютный кризис выплеснулся на улицу. Население осознало реальную угрозу резкого обесценивания рубля и потери своих банковских вкладов. Резко возрос отток денег из банков и вместе с ним ажиотажный спрос на валюту. Люди торопились укрыться в долларовой зелени, но большая часть обменных пунктов была закрыта, а в оставшихся курс, доллара рос не по часам, а по минутам. Фиктивные государственные ценные бумаги ГКО-ОФЗ перешагнули в своей доходности 120%, но они были никому не нужны. Предприниматели и банкиры давно потеряли доверие к правительству. 15 и 16 августа Россия официально обратилась за помощью к странам “семерки”, но получила вежливый отказ.

В воскресенье 16 августа С. Кириенко доложил президенту о безнадежности всех попыток удержать ситуацию под контролем и предложил признать публично неплатежеспособность России. Подавленный и растерянный Ельцин предоставил правительству и Центробанку свободу действий.

В черный понедельник страна узнала, что она разорена, стала банкротом и не имеет возможности исполнять свои долговые обязательства. Правительство заявило, что отныне курс рубля по отношению к доллару будет определяться Центральным банком по итогам каждого очередного дня. С валютным коридором пришлось распроститься.

Все расплодившиеся “ценные” бумаги ГКО-ОФЗ подлежали переоформлению в новые “ценные” бумаги с гораздо более длительным сроком погашения. Объявлялся мораторий сроком на 90 дней на выплаты по всем финансовым кредитам, подученным от нерезидентов России (т.е. от иностранцев).

Все банки прекратили выдачу денег со срочных счетов своим частным клиентам, т.е. фактически признали свой крах.

В Москве, как и по всей стране, резко подскочили цены на промышленные и продовольственные товары. Всю ночь с 17 на 18 августа магазины проводили переучет своих товаров, готовили новые ценники, которые в последующие дни менялись по нескольку раз за рабочую смену. Попытки административными мерами предотвратить лавинообразный рост цен ничего не дали. Когда вице-премьер правительства Борис Федоров, кичащийся своей крутизной, предупредил торговцев, что налоговая инспекция будет строго наказывать за повышение цены, то один из менеджеров крупного магазина бытовой техники отпарировал: “Плевать мы хотели на вашего Федорова. Вы что хотите, чтобы мы разорились через неделю?”

Чтобы успокоить рядовых граждан, державших вклады в банках, председатель Центробанка Сергей Дубинин заявил 20 августа, что правительство готово дать гарантии частных вкладов. Для этого клиенты частных коммерческих банков должны будут переоформить свои документы и перевести вклады в Сбербанк, основным акционером которого является как раз Центробанк. Теоретически так и произошло, но пока суд да дело, пока каждый клиент занимался переоформлением, курс рубля стремительно катился вниз, и к моменту получения своего вклада в Сбербанке у него в руках оказывалась в лучшем случае одна треть первоначального вклада.

23 августа 1998 г. Б. Ельцин отправил весь состав правительства в отставку. Исполнение обязанностей премьер-министра было возложено на В. Черномырдина, которого всего пять месяцев тому назад, с жесткими негативными оценками его деятельности, отправили в отставку. Члены вышедшего в отставку правительства пока, впредь до формирования нового состава кабинета, оставались на своих местах.

Через два дня по предложению группы депутатов-аграриев Государственная дума приняла постановление, которым рекомендовала президенту России Борису Ельцину добровольно подать в отставку. За это предложение проголосовали 245 депутатов, “против” — всего 32. Остальные из 450 депутатов предпочли не явиться на голосование. Больше половины членов парламента были за отставку президента, но Ельцин не был еще готов к этому. Он не успел подобрать подходящего преемника, который гарантировал бы ему личную неприкосновенность и благополучие, да и психологически он отбрасывал мысль о том, чтобы уступить под давлением. Это уж черта характера, а горбатого, как известно, исправит только...

Б. Ельцин стал упорно цепляться теперь за кандидатуру В. Черномырдина. Уже отставленный от власти С. Кириенко советовал рассмотреть кандидатуру Егора Строева, Председателя Совета Федерации, но Ельцин сразу отверг это предложение. У него каждый день начиналась крапивница, когда он вспоминал, что Строев был членом Политбюро ЦК КПСС, человеком старой закалки. Называли Лужкова, московского мэра, но его Ельцин втайне побаивался как возможного конкурента, хотя и ценил хозяйственные таланты Юрия Михайловича. Горько было признаваться, что он наговорил лишнего при отставке Черномырдина с поста премьера в марте 1998 г., но ничего лучшего под руками не было. Он с надеждой смотрел, как идут консультации Черномырдина с руководителями парламентских фракций и лидерами партий. Виктор Степанович не скупился на обещания, на встречах с лидерами левой оппозиции клялся, что в новом правительстве не будет ни Чубайсов, ни Немцовых, ни Гайдаров, обещал, что получит согласие президента на включение в состав будущего правительства людей из компартии, был даже готов принять требование оппозиции об утверждении Думой кандидатов на должности вице-премьеров и т.д. Ельцин в своих воспоминаниях намекает на то, что руководители “Газпрома” имели особые рычаги влияния на верхушку компартии, т.е. подкармливали ее. Дело вроде бы двигалось к взаимному согласию. Президент должен был дать гарантию, что он не будет разгонять Думу до 2000 года, а правительство своей добровольной отставкой не станет провоцировать очередной политический кризис. Однако, если отвлечься от кулуарных игрищ вокруг кандидатуры Черномырдина, нетрудно увидеть, что ведь именно он и его правительство были виновны в том, что страна пришла к позорному дефолту. Катастрофа не была результатом деятельности правительства Кириенко, хотя он ничего не сделал для ее предотвращения, это был итог всей экономической политики предшествующих лет. Голосовать за возвращение Черномырдина в кресло премьера означало для любой партии полную потерю лица в глазах своих сторонников.

Поэтому когда 31 августа Государственной думе пришлось голосовать по внесенному президентом предложению утвердить в качестве премьер-министра В. Черномырдина, “за” было подано всего 94 голоса, в то время как “против” были 251 депутат, т.е. значительно больше половины всего состава нижней палаты.

В эти дни Черномырдин, перед которым замаячила снова “звезда пленительного счастья” — шанс прорваться на высший пост в государстве, развил невероятную активность. Ему удалось, обрабатывая группами и поштучно губернаторов, заручиться поддержкой Совета Федерации. Он посулами и авансами старался растопить ледяное неприятие его кандидатуры Государственной думой и старательно убеждал президента не искать другой кандидатуры на пост премьера.

2 сентября в Государственной думе был обнародован документ, разработанный известным кинорежиссером Станиславом Говорухиным, который назвал его “Обращением к народу”. Он дышал решительностью и непримиримостью: “Мы заявляем, — что ни во второй, ни в третий раз не утвердим Черномырдина. Мы готовы к роспуску Думы. Готовы к тому, что нас станут обливать грязью, пугать танками. Мы готовы разделить с многострадальным народом все невзгоды, которые упали сегодня на головы тружеников, — бескормицу, голод, тьму кромешную в замерзающих городах — все, что уготовили в эту зиму стране Ельцин и Черномырдин”. Это обращение было поддержано 222 депутатами, не хватило всего четырех голосов, чтобы получить большинство. Но, тем не менее, Дума приняла обращение к гражданину Черномырдину, в котором попросила его добровольно отказаться от предлагаемого ему поста премьера. Но он проигнорировал призыв думцев.

7 сентября состоялось повторное голосование по кандидатуре Черномырдина в Государственной думе. На этот раз результат был еще более огорчительным для соискателя. Против него высказались уже 273 депутата, хотя за счет мобилизации всех малодушных и уклонистов число сторонников Черномырдина возросло до 138. Становилось предельно ясно, что никакой нажим, никакие административные или финансовые ресурсы не смогут переломить ситуацию. Страна уже три недели жила без правительства, что крайне негативно сказывалось на экономической и политической ситуации в ней. Регионы — субъекты Федерации, потрясенные финансовой катастрофой и политическим кризисом в Москве, стали искать спасения в автаркии, принимали меры по ограничению перетока товаров и денег в другие регионы, что грозило разорвать Россию на клочки. Но каждый спасался, как умел, в условиях административной прострации федеральной власти.

Президент понимал, что Дума пойдет до конца в неприятии кандидатуры Черномырдина и что он не решится на разгон Думы, не останется один на один с бедой. Ближайшие советники президента — руководитель администрации С. Ястржембский, секретарь Совета безопасности А. Кокошин — настойчиво лоббировали кандидатуру Ю. Лужкова на пост премьера, но Ельцин жестко отбрил их, сказав: “Сегодня кандидат в премьеры должен быть объединяющей, примиряющей фигурой. Лужков же рвется к власти со своим грубым напором, не брезгуя никаким скандалом. Кроме того, если Лужков станет премьером, неужели он удержится от попыток захвата власти до выборов 2000 года? Конечно, нет. Это может окончательно дестабилизировать обстановку в стране. Спасибо, я выслушал ваши мнения”. Расставшись со своими помощниками, он уже через несколько минут позвонил Валентину Юмашеву и бросил ему только два слова: “Уговаривайте Примакова!” (Б. Ельцин. “Президентский марафон”, стр. 228).

Читатель без труда может убедиться, что Ельцина и в этот драматический для страны момент больше всего заботила мысль о том, чтобы не потерять власть. К кандидатуре Примакова обратиться его заставила безвыходная ситуация. Евгений Максимович Примаков был приемлем для подавляющего спектра политических сил России. Он был как безразмерный носок, подходящий к любой ноге. Ельцин знал его долгие годы как надежного профессионала на постах начальника Службы внешней разведки и Министерства иностранных дел, В личности Примакова причудливым гибридным способом сочетались черты коммуниста и демократа, русского и представителя национальных меньшинств, патриота и умеренного западника, академическая солидность с журналистской легковесностью. Но при всем этом он был здравомыслящим, осторожным политиком, значительно превосходящим по своему потенциалу и умению работать с людьми молодых верхоглядов из радикальных демократов.

Когда Е. Примакову предложили пост премьер-министра, он в отличие от своего незадачливого предшественника, начал с решительного отказа, сославшись на свой слабый опыт в руководстве экономикой. Примаков попытался заинтересовать администрацию президента кандидатурой Юрия Дмитриевича Маслюкова, который в советское время руководил Госпланом и работал при Ельцине вице-премьером правительства, но безуспешно. Ю. Маслюков, член руководства КПРФ, был неприемлем для президента именно как коммунист.

В своих мемуарах “Годы в большой политике” Е. Примаков так описывает события тех дней: “10 и 11 сентября меня вызывал по этому поводу Ельцин. Я отказался самым категорическим образом, не оставляя никаких “резервов”. Были и телефонные звонки. Они тоже не дали результата.

Мне сообщили, что 12-го в 10 утра Ельцин ждет в Кремле в своем кабинете. Был абсолютно уверен, что предстоит обсуждение общего положения дел, но опять последовало настойчивое предложение согласиться принять пост премьера. Я опять категорически отказался. Не помог сдвинуть с места и разговор Президента сразу с Черномырдиным, Маслюковым и мною. Черномырдин сказал, что готов не настаивать на третьем раунде выдвижения своей кандидатуры только в том случае, если будет внесена моя кандидатура. Юрий Дмитриевич Маслюков, которому после моего повторяемого не раз отказа тоже предложили пост премьера, заявил, что готов только к одному решению — работать первым заместителем в правительстве, возглавляемом мною. На этом обсуждение в кабинете закончилось.

Вышел в коридор и направился к выходу, хотел скорее возвратиться на Смоленскую площадь. Ко мне подошли Валентин Борисович Юмашев — в ту пору руководитель администрации президента, Татьяна Борисовна Дьяченко и Владимир Николаевич Шевченко — мой старый хороший товарищ, возглавлявший президентский протокол. Говорил Володя, говорил крайне эмоционально.

— Как вы можете думать только о себе! Разве вам не понятно, перед чем мы стоим? 17 августа взорвало экономику, правительства нет. Дума будет распущена. Президент может в любой момент физически не выдержать. Разве не видите, что мы на грани полной дестабилизации?

— Как ты мог согласиться? — позже спросила меня сквозь слезы жена.

— Только потому, что на какое-то время отошел на задний план разум и победили чувства.

Конечно, я не знал тогда, в каких условиях мне придется работать в правительстве, иначе даже “чувства” бы не захлестнули” (Е. М. Примаков. “Годы в большой политике”. М., 1999, стр. 427-428).

Государственная дума подавляющим большинством голосов утвердила кандидатуру Е. Примакова. Первым вице-премьером стал коммунист Юрий Маслюков. Несмотря на давление олигархов, которые уговаривали Ельцина не снимать Сергея Дубинина с поста председателя Центрального банка, президент не смог противостоять напору общественного мнения России, видевшего в Дубинине пособника олигархов и одного из главных виновников катастрофы 17 августа. Его заменил осмотрительнейший, опытный финансист с советских времен Виктор Геращенко.

Началась незаметная, мучительно трудная работа по разгребанию завалов, оставленных “молодыми реформаторами”. Ни на какие внешние займы рассчитывать не приходилось. Рейтинг России как платежеспособного должника был опущен ниже некуда. Внешняя торговля, в особенности импорт, резко сократилась, потому что купленные за доллары за рубежом товары не находили спроса по новым, взлетевшим в два-три раза рублевым ценам. Население почувствовало резкое падение своего жизненного уровня, так как цены росли постоянно при неизменном размере и без того жалких российских зарплат, пенсий. Все скудные сбережения, хранившиеся в банках, обесценились вполовину, а потом и в три раза. Проклятия и стоны раздавались отовсюду. А вот как оценивал сам Ельцин итоги этой катастрофы:

“И если на мой период в истории России выпало так много кризисов — не моя вина. Кризисная эпоха между двумя стабильными промежутками. Только бы поскорее выйти к этой стабильности.

Но последний кризис был не похож на прежние. Он удалил по едва-едва родившемуся классу, по собственникам, по бизнесменам, по людям дела, по профессионалам, и это больнее всего. Ведь ради них, ради того, чтобы появилась у них какал-то уверенность, чтобы дети учились в хорошем вузе, чтобы можно было съездить за границу, чтобы появился хотя бы первоначальный достаток, чтобы можно было начать строить дом или переехать в новую квартиру, купить хорошую мебель, машину, все и затевается. Именно эти люди — моя главная опора. Если им стало плохо, если они от нас отвернутся — это гораздо более глубокий кризис. Гораздо” (Б. Ельцин. “Президентский марафон”, стр. 232-233).

Опять в “момент истины” он вздыхает не о разоренной стране, обвалившейся экономике и судьбе обреченного на вымирание народа, а только о потере политической поддержки со стороны части “новых русских”, которые теперь отвернутся от него, откажут в своей поддержке.

Взяв в руки руководство правительством, Е. Примаков в отличие от разрекламированных “профессионалов по управлению экономикой” из числа радикал-демократов стал спокойно выправлять ситуацию. Пришлось пойти на неизбежную инфляцию, чтобы восстановить систему расчетов, ограничениями успокоили валютный рынок. Началось постепенное замещение иностранных импортных товаров отечественной продукцией, ставшей вполне конкурентоспособной. Как говорится, “не было бы счастья, да несчастье помогло”. Свободнее задышал бюджет, поскольку временно были прекращены платежи по долгам иностранным кредиторам. Правительству удалось частично погасить задолженности по зарплате и пенсиям. А вскоре подоспело и некоторое повышение цен на нефть на мировом рынке. Правительство, которое наладило нормальные отношения с Государственной думой, смогло в короткое время разработать вполне приличный бюджет на 1999 г., который не встретил оппозиции в парламенте. Все это способствовало началу экономического роста. Страна стала оживать. Зародилось доверие между российским обществом и российским правительством.

Но на этом история финансовой катастрофы не кончается. Совет Федерации (сенат) создал специальную Временную комиссию по расследованию причин, обстоятельств и последствий решений Правительства РФ от 17 августа, приведших к дефолту. Во главе ее была поставлена Валентина Николаевна Пивненко, которая в качестве представителя Законодательного собрания Республики Карелия входила в состав Совета Федерации с 1996 года. Эта решительная, мужественная женщина была обязана своей карьерой только себе: она долгие годы руководила профсоюзным движением в своей республике. В Совете Федерации Пивненко занимала пост заместителя председателя Комитета по бюджету, налоговой политике, финансовому, валютному и таможенному регулированию, банковской деятельности, так что новичком в финансовых делах ее не назовешь. Комиссия под ее руководством провела шесть официальных заседаний, в ходе которых заслушала ряд должностных лиц, имевших непосредственное отношение к событиям 17 августа 1998 г. Среди них был и бывший председатель Центрального банка Сергей Дубинин, укрытый в “Газпроме” на должности заместителя председателя правления. Вызванные господа Сергей Кириенко, Анатолий Чубайс и Егор Гайдар, несмотря на свою постоянно декларируемую приверженность демократии, отказались явиться на заседания комиссии и дать свои показания. Ясно, что они действовали так, заручившись поддержкой президента страны.

Комиссия получила письменные свидетельства на поставленные вопросы от Министерства финансов, Федеральной комиссии по рынку ценных бумаг, Счетной палаты, Генеральной прокуратуры, Службы внешней разведки. Уклонился от предоставления информации только Центральный банк, при всех руководителях упорно отстаивающий свои претензии на “экстерриториальность”.

В заключении комиссии, которое было опубликовано в “Парламентской газете” от 23 марта 1999 г. и с тех пор старательно замалчивается всеми средствами массовой информации и игнорируется всеми государственными правоохранительными структурами, говорилось, что решения от 17 августа принимались лично С. Кириенко и С. Дубининым при участии тогдашнего министра финансов М. Задорнова, первого заместителя председателя Центробанка С. Алексашенко, а также посторонних лиц — А. Чубайса и Е. Гайдара, не занимавших тогда должностей в государственных структурах, приглашенных лично Сергеем Кириенко в качестве экспертов. Эти шесть человек приняли решение келейно, без какой-либо экспертизы, не согласовали его ни в каких правительственных структурах, как того требует “Закон о правительстве”, т.е. они превысили служебные полномочия и тем самым должны нести персональную ответственность за последствия своих действий.

С. Кириенко и С. Дубинин, нарушив требования национальной безопасности, позволили частному эксперту, А. Чубайсу, вести консультации с руководителями иностранных финансовых организаций, которые имели свои интересы на российском финансовом рынке. В ходе этих консультаций им была передана информация конфиденциального характера, сознательно скрывавшаяся от российских участников рынка, представительных органов государственной общественности. При этом не было принято мер, исключающих использование этой информации нерезидентами в своих коммерческих целях, в ущерб национальным интересам России. Проекты государственных решений, таящие огромные негативные последствия для участников рынка, келейно обсуждались с представителями иностранных финансовых институтов, а российские инвесторы, представительные органы государственной власти, субъекты Российской Федерации дезинформировались руководителями правительства и Центрального банка.

Шесть вышеупомянутых “реформаторов” повинны в нарушении Гражданского законодательства, ибо статьи 310 и 817 Гражданского кодекса не допускают одностороннего отказа от выполнения добровольно принятых на себя договорных обязательств, а по их вине в результате дефолта Российское государство в одностороннем порядке расторгло договоры с большим числом юридических и физических лиц.

Оценивая последствия тех решений, которые были приняты 17 августа, комиссия отмечает в качестве наиболее значимых следующие:

1. катастрофическое снижение доверия к России, к российским коммерческим банкам, резкое удорожание кредитов для России, усиление оттока капиталов, рост требований и претензий к российским банкам;
2. в результате решений 17 августа оказалась разрушенной вся банковская система страны. Многие структурообразующие банки стали неплатежеспособными. По некоторым оценкам, до половины коммерческих банков разорились. Общая величина финансовых потерь коммерческих банков оценивалась в 100-150 млрд. рублей;
3. сократился внутренний валовый продукт. Общие потери ВВП вследствие дефолта оценивались комиссией в 300 млрд. рублей;
4. из-за разорения промышленного сектора, банковских структур, повышения цены за кредит и т.д. консолидированный бюджет недополучит 50 млрд. рублей;
5. реальные доходы населения России только за один месяц — сентябрь 1998 г. — сократились на 31,1% и продолжали падать.

Комиссия подытожила первую часть своего доклада жестким выводом: “По масштабу нанесенного ущерба и глубине негативных последствий для населения России, государства и экономического развития страны решения от 17 августа следует рассматривать как тягчайшее преступление против общества и государства”.

Главнейшей причиной, приведшей страну к финансовой катастрофе, по заключению комиссии стала финансовая пирамида ГКО-ОФЗ. Было выпущено облигаций в общей сложности на 436 млрд. рублей, и доходов от новых выпусков не хватало на покрытие платежей по предыдущим. Поскольку эта порочная практика проводилась в жизнь в течение последних четырех лет (с 1994 г.), то игра в ГКО является либо признаком глубокой некомпетентности ответственных правительственных чиновников самого высокого ранга, либо аферных устремлений организаторов этой пирамиды с целью личной наживы. Комиссия резонно констатировала, что в течение всего предыдущего четырехлетнего периода для экономики России был характерен либо “нулевой”, либо отрицательный показатель, при котором любое размещение государственных обязательств не имело надежных и безболезненных для будущих расходов; бюджета источников их обслуживания. Даже самый начинающий школяр в экономике в таких условиях усомнится в целесообразности использования государственных заимствований для финансирования дефицита бюджета. На подобные “решения” способны только временщики, живущие по принципу “после нас — хоть потоп”, но в руках таких людей находилась в те годы судьба России.

Комиссия Совета Федерации однозначно квалифицировала действия правительственных должностных лиц, и в частности бывших министров финансов А. Чубайса, А. Лившица и М. Задорнова, как профессионально некомпетентные, безответственные и халатные.

В заключении комиссии говорилось, что Центральный банк России сам превратился в игрока на рынке ГКО-ОФЗ, вместо того чтобы блюсти стабильность национальной денежной единицы. Получая громадные доходы от ГКО-ОФЗ (только в 1997 г. Центробанк получил от спекулятивных операций 5,5 млрд. рублей дохода), руководство банка тратило их на создание всевозможных поощрительных фондов для своих сотрудников, на содержание которых и без того шли непомерные суммы (только в 1998 г. на это ушло 9,7 млрд. рублей). Именно по этой причине Центробанк всячески отбивался от всякого контроля со стороны законодательной масти.

Была отмечена и роль Международного валютного фонда, политика и рекомендации которого лежали в основе действий российских должностных лиц. МВФ, выступая от лица иностранных инвесторов, постоянно отслеживал экономическую политику российского правительства. Без его, по крайней мере, молчаливого согласия был бы невозможен стремительный рост государственной задолженности по принципу финансовой пирамиды. Руководители МВФ были заранее проинформированы о дефолте, но не выразили ни малейшей обеспокоенности насчет последствий этого шага для экономики России, а также иностранных инвесторов. Они даже не обратили внимания на то, что Россия тем самым нарушает условия займов, которые ранее были предоставлены ей Международным валютным фондом.

Нельзя сказать, что государственные структуры страны не видели опасности, которая заключалась в пирамиде ГКО-ОФЗ. Еще в феврале 1998 г. Государственная дума приняла в первом чтении закон, в котором предлагалось незамедлительно провести реструктуризацию внутреннего долга (в том числе ГКО-ОФЗ), превратив все краткосрочные обязательства в облигации со сроком погашения в десять лет при 4% годовых в реальном исчислении (с поправкой на инфляцию). Это было абсолютно разумное решение, но правительство в лице Бориса Немцова, Михаила Задорнова, Сергея Дубинина и Сергея Алексашенко заблокировало прохождение этого законопроекта, мотивируя свою позицию тем, что, дескать, нет нужды реструктуризировать долг, поскольку государство способно своевременно обслуживать все свои обязательства по займам. Снова задумаешься о том, что руководило этими людьми: личная заинтересованность или полная профнепригодность. С точки зрения интересов государства и то и другое является преступлением. По ходу дела комиссия отмечала, что высокопоставленные государственные лица, в частности, А. Чубайс, А. Кох, С. Алексашенко, сами азартно зарабатывали деньги на спекулятивных операциях с государственными ценными бумагами.

Комиссия рекомендовала “продолжить расследование обстоятельств принятия решений от 17 августа силами правоохранительных органов в целях выявления возможных фактов использования информации о готовящихся решениях в коммерческих интересах и в ущерб интересам государства, передачи конфиденциальной информации представителям иностранных и российских финансовых организаций, в также уточнения реальных мотивов принятия решений от 17 августа, активного участия в их подготовке А. Б. Чубайса и Е. Т. Гайдара, приглашенных в качестве “экспертов”. Сам текст заключения Временной комиссии направлялся в Генеральную прокуратуру РФ.

Временная комиссия предлагала Совету Федерации обратиться к президенту России с рекомендацией запретить лицам, участвовавшим в подготовке решений от 17 августа, занимать какие-либо должности на государственной службе или в организациях, в которых имеется доля государственной собственности.

Само заключение появилось в свет лишь в марте 1999 г., когда жгучая боль от финансового обвала стала утихать. Президент, крайне озабоченный этим сенатским расследованием, сделал все возможное, чтобы не дать ему дальнейшего хода. Все названные виновники финансового краха к этому времени укрылись в “Газпроме”, в РАО “ЕЭС” и других коммерческих структурах с государственным участием и старались сидеть тихо, не привлекая общественного внимания. Зато были задействованы все рычаги влияния среди законодателей, средств массовой информации, чтобы опустить на это расследование железный занавес молчания. В очередной раз можно убедиться, что хотя в России нет формальной цензуры, но и свободной прессы тоже нет. Доступ граждан к информации определяется классом новых собственников, контролирующих средства массовой информации.

Никаких реальных мер по итогам заключения Временной комиссии не было принято. Сам документ останется окаменевшим памятником суррогатной демократии 90-х годов в России. Как раз в тяжелейшие дни финансовой катастрофы в Москву приехал Билл Клинтон (1-2 сентября 1998 г.). Визит, правда, планировался задолго до дефолта, но в создавшейся ситуации его можно было отложить. Однако Клинтону было крайне важно использовать выгодный момент, чтобы решить свои проблемы. Помнится, у меня сорвалась в одной из телепередач фраза: “Россия сидит голой хвостовой частью на раскаленной плите, а президент занимается не тем, чем надо!” В ходе встреч с Ельциным президент США без труда добился согласия России на создание “совместного” центра по наблюдению за запусками баллистических ракет из сопредельных с Россией стран. Техническое оборудование такого центра, финансирование и определение рабочих программ возлагались на США, мы же представляли территорию и частично персонал. Этот абсолютно невыгодный для России проект вызвал сразу же недовольство со стороны Китая, Индии, Пакистана. Американские аналитики уже давно начали обдумывать мысль о пристегивании России к стратегическим интересам США в противостоянии с Китаем, основным стратегическим соперником Соединенных Штатов в XXI веке.

Следуя давно уже разработанному плану лишить Россию ее ядерного щита, Клинтон поставил вопрос о дезактивации по 50 тонн оружейного плутония с каждой стороны. По публиковавшимся тогда в прессе данным, у США было в наличии 100 тонн такого плутония, а у России 150 тонн этого мощного источника ядерной энергии. Поскольку США имеют подавляющее превосходство в обычных вооружениях, в их задачу всегда входило и входит максимальное снижение уровня ядерных вооружений, чтобы сократить возможность соперничества со стороны России. Б. Ельцин даже и глазом не моргнув подписал такое соглашение.

Мне было любопытно наблюдать, как: Клинтон и его свита проводили глубокую разведку состояния политического истеблишмента России. Президент США устроил прием в резиденции американского посла в Москве, на который были приглашены не только многие члены правительства, но и лидеры политических партий, парламентские деятели, не говоря уже о прозападно настроенных общественных активистах. Мадлен Олбрайт в этот вечер уделила особое внимание беседе с генералом А. Лебедем, поскольку в США имелись опасения, что в России может вспыхнуть военный переворот как реакция на финансовый кризис. Б. Клинтон отказался включить в свою программу поездку в Государственную думу, предпочел вызвать некоторых думцев к себе “на ковер”. Лишь три человека, на мой взгляд, поступили в тот момент мужественно: не поехали в посольский дом, как данники к татарскому хану, хотя и получили приглашения. Это были Егор Строев, Геннадий Селезнев и Юрий Лужков. Остальные угодливо улыбались, прикладываясь к ручке. Саратовский губернатор Дмитрий Аяцков отколол “коленце”, когда, выйдя из дома посла, крикнул собравшимся журналистам: “Я завидую Монике Левински. Клинтон во... какой мужик” — и увидел в ответ округленные от удивления глаза.

Правительство Примакова тем временем постепенно выравнивало государственный корабль, получивший опасный крен после 17 августа. В октябре премьер-министр выступил с программным заявлением по телевидению, сказав, что его цель — “создание нормальных условий жизни для соотечественников”. Таких слов наш народ не слышал восемь предыдущих лет безраздельного господства в правительстве “демократов”. Были приняты чрезвычайные меры по преодолению продовольственного кризиса. Для облегчения подвоза в города овощей и плодов были снижены на 50% железнодорожные тарифы на эти грузы. Сняты любые ограничения на передвижение продовольственных товаров по территории России. Эти ограничения были введены под горячую руку местными властями в первые дни после 17 августа. Россия договорилась с Украиной и Белоруссией о том, что часть своих долгов они заплатят продовольствием. Снижены таможенные пошлины на ввоз некоторых видов продовольствия.

Все расчеты государства с предприятиями впредь стали производиться через федеральное казначейство, тем самым устранялись посредники в виде коммерческих банков. Обнаруженные на складах Таможенного комитета завалы импортного оборудования на общую сумму в 1 млрд. долларов, находившиеся под арестом либо из-за неуплаты пошлин, либо из-за небрежного оформления документов, были разморожены и задействованы в производстве. Жесткими административными мерами взяты под контроль центры производства и оптовые базы алкогольных напитков.

Премьер-министр провел совещание с губернаторами, которым заявил без обиняков: “Правительство не потерпит удельно-княжеского подхода в отношениях регионов с Центром”. Это было началом той политики, которая затем стала называйся “укреплением вертикали власти”. Примаков выступил с предложением принять закон, который позволял бы исполнительной власти снимать со своих должностей тех губернаторов, которые нарушали Конституцию и федеральные законы. В то же время премьер предложил ввести в состав Президиума правительства нескольких влиятельных губернаторов для лучшего понимания нужд регионов и более эффективного взаимодействия. Воссоздали Министерство региональной политики, которое было призвано разрабатывать меры по регулированию отношений между Центром, субъектами Федерации и муниципалитетами. Впервые стало прорисовываться что-то вроде осмысленной региональной политики. В этом процессе по укреплению государственности парадоксальным образом почти никакого участия не принимали специальные представители президента при главах субъектов Федерации, а им, казалось бы, полагалось заботиться об этом в первую голову. Но они были не государственными людьми, а личными соглядатаями Б. Ельцина.

Все губернаторы признали, что заступили за правовую черту, пытаясь смягчить удар финансового кризиса для населения своих регионов, и выразили готовность к сотрудничеству.

Курс нового правительства был стихийно поддержан самыми широкими массами. Показательно, что когда на стадионе “Лужники” на футбольном матче между “Спартаком” и мадридским “Реалом” в конце сентября появился Примаков, то 50 тысяч москвичей встретили его бурными аплодисментами, которые ранее не доставались ни одному правительственному чиновнику. А несколькими днями раньше, когда на этом же стадионе состоялся футбольный матч, посвященный проводам популярного вратаря Рината Дасаева, которому управляющий делами президента П. Бородин зачитал приветствие Б. Ельцина, масса болельщиков сначала замерла, а потом разразилась свистом и улюлюканьем протеста.

Правая печать с первых дней работы нового правительства открыла по нему ураганный огонь. В действиях Примакова не нравилось все. Его обвиняли в излишней закрытости, в том, что он привел с собой из МИДа помощников (Юрия Зубакова и Роберта Маркарьяна), через которых нельзя было “протолкнуть” никакую бумагу. Антиалкогольные меры правительства окрестили кампанией “Бей до дна!”, “Левая водка от левого правительства” и т.д.

Зная болезненную ревность Б. Ельцина к возможным политическим соперникам, пустили слух о том, что Примаков метит в президенты и что его программа носит предвыборный характер. Проходило несколько дней, и в ход пускалась очередная утка о том, что, дескать, скоро в России будет запрещено хождение доллара. Против вице-премьера Ю. Маслюкова стали распространять сплетни, будто он является владельцем 11 автомобилей, хотя ГАИ официально подтвердила, что у него лишь один старенький автомобиль. Газеты и телевидение закатывались в истерике, в то время как на митингах и демонстрациях полностью исчез лозунг “Правительство в отставку!”, бывший самым популярным в предшествующие месяцы и годы. В кампанию травли премьера включился даже Григорий Явлинский, который ранее приписывал себе лавры “открывателя” Примакова как кандидата в премьеры. Он выступил с публичным заявлением, что-де правительство Примакова коррумпировано, а должности в нем покупаются. Никаких фактов и доказательств, разумеется, у него не было. Перед этим заявлением он только что вышел из больницы и, видимо, зараженный “вирусом Жириновского”, решил скандальным заявлением напомнить о том, что он еще не ушел с политической сцены. Из публики ему задали издевательский вопрос: а кому надо вносить деньги за посты в правительстве: Б. Ельцину, Е. Примакову или председателю Центробанка?

Конец 1998 года был чрезвычайно богат скандалами. Экстремисты справа и слева затевали шумные склоки, надеясь привлечь к себе внимание. Это уже были признаки начинающейся предвыборной кампании. Владимир Жириновский, находясь в Европе, заявил, что с 2002 года Россия станет империей, а он — императором под именем Владимира I. Над ним смеялись, как над шутом гороховым. А вот когда 4 ноября отставной генерал Альберт Макашев, выступая на митинге возле телецентра “Останкино” и отвечая на поступавшие к нему анонимные угрозы, ответил: “Я тогда захвачу с собой на тот свет десяток жидов”, то в стране поднялась настоящая буря. Борис Березовский, почувствовав себя оскорбленным, потребовал запретить коммунистическую партию, членом которой состоял А. Макашов. Ему вторил Е. Гайдар. Кто-то требовал предания суду Макашова за разжигание межнациональной розни, кто-то настаивал на увольнении Березовского с государственной службы (он был в то время исполнительным секретарем союза Россия—Белоруссия). Дума поставила на голосование резолюцию, осуждающую высказывания депутата А. Макашова, но за осуждение проголосовали только 107 депутатов из 450, т.е. меньше одной четверти. Группа олигархов, в основном лица еврейской национальности, давила на все рычаги, чтобы из этого эпизода сотворить внутриполитический кризис, но общество уже не поддавалось давлению прессы. Костяк политического истеблишмента только пожимал плечами на требование запретить компартию, как бы желая сказать: “Куда это вас, ребята, занесло!”

Внезапно, в эти же дни, в Москве было совершено еще одно провокационное действо. Невесть откуда появившаяся “дружина” организации, известной под названием “Русское национальное единство”, руководимой скандально известным А. Баркашевым, демонстративно продефилировала по одному из московских бульваров. “Акция” состояла в том, что несколько десятков человек вяло прошагали на глазах у удивленных прохожих, выставляя напоказ свои нарукавные повязки с изображением видоизмененной свастики. Поразительно, что об этом каким-то тайным образом заранее узнали телевизионщики самой прозападной компании — “НТВ”, возглавлявшейся Гусинским. Отснятые кадры были десятки раз прокручены на телеэкранах и выдавались за доказательство растущей угрозы “фашизма” в России. А фашизм и коммунизм демократы ставили на одну доску.

Президент потребовал, чтобы Министерство юстиции, Генеральная прокуратура занялись расследованием проявлений “экстремизма”. Сам выступил с заявлением: “Любые попытки оскорбить национальные чувства, ограничить права граждан по национальному признаку будут пресечены в соответствии с Конституцией и законами Российской Федерации”.

Мне как политическому комментатору телепередачи всегда было неприятно касаться вечно больной темы, называемой “еврейский вопрос”, но уклониться от нее в те дни было невозможно из-за шквала телефонных звонков и писем. Я напомнил зрителям, что еврейский вопрос был поднят не генералом Макашевым и не секретарем Московского городского комитета КПРФ А. Куваевым, который тоже нелестно отозвался о некоторых журналистах еврейской национальности. Я напомнил, что в сентябре 1998 г. в весьма популярной и многотиражной газете “Аргументы и факты” было опубликовано открытое письмо известного журналиста еврейской национальности Эдуарда Тополя, озаглавленное: “Возлюбите Россию, Борис Абрамович!”. Оно было обращено к Березовскому. Сила и значение этого письма были в том, что писал бедный еврей еврею-олигарху. В письме говорилось, что своими циничными, эгоистичными действиями сверхбогатая еврейская верхушка создает базу для роста антисемитизма. Эта верхушка безразлична к России и ее народу и улетит за границу при первой опасности, а сотням тысяч простых евреев придется расхлебывать заваренную ими кашу. (Кстати, Э. Тополь оказался прозорливцем, через два года в России уже не было ни Березовского, ни Гусинского). К аргументации Э. Тополя можно добавить, что олигархическая верхушка была не только безразлична к судьбам России, но демонстративно куражилась над общественностью своим всесилием. Не евреи, а именно эта крошечная группка олигархов вызывала в стране неприятие и отторжение. А прикрывалась эта воровская шайка, как щитом, так называемым “еврейским вопросом”.

По поводу баркашевцев приходилось говорить, что они вызывают у меня глубокие подозрения в том, что являются инструментом сил, чуждых русскому народу. Нельзя было не обратить внимания, что их устроители преднамеренно облачили своих “дружинников” в униформу, напоминающую фашистскую. В качестве символа взят знак “солнцеворота”, весьма напоминающий именно свастику. Про корни древнеславянского “солнцеворота” знают немногие, а вот свастика знакома каждому. Баркашевцы приветствовали друг друга поднятием руки точь-в-точь как гитлеровцы. При всем этом тайные каменщики РНЕ не могли не знать, сколь глубоко враждебна и оскорбительна не только для русских, а для всех народов прежнего Советского Союза эта театральная бутафория (она, кстати, отвергается и во всем мире), т.е. баркашевцы заранее обрекали себя на роль катакомбной организации изгоев.

Не могло остаться незамеченным одно важное обстоятельство. “Русское национальное единство” жило странной жизнью: оно появлялось на поверхности политической борьбы в России тогда, когда у так называемых демократов была нужда в том, чтобы пришить своим оппонентам ярлык “фашистов”. Тут-то и являлись баркашевцы и “прилипали” к тем, кого надо скомпрометировать. Так было в 1993 г. во время осады Белого дома, так повторялось много раз потом и завершилось в 1998 г. прогулкой по Бескудниковскому бульвару. Во все остальное время страна не знала и не ведала, что где-то живут и что-то делают какие-то баркашевцы. Они становились пугалом, но служили не русскому народу, а его врагам. В прессе мелькали сообщения о том, что эту организацию финансировал Б. Березовский. Я готов согласиться с этим.

Однажды во время моей публичной лекции в Электростали, встревоженные, организаторы сообщили мне, что в зале сидят компактной группой баркашевцы. Я к этому отнесся спокойно. Но самый первый вопрос был мне задан ветераном Великой Отечественной войны и касался моего отношения к баркашевцам. Я сказал примерно то, что написано выше. Баркашевцы встали и быстро покинули зал, а я, обращаясь к аудитории, сказал: “Если бы эти парни были фашистами, они сейчас бы учинили дебош, избили лектора, сорвали нашу лекцию. Они этого не сделали. Это честные, но обманутые ребята, которые впервые посмотрели на себя со стороны и устыдились”. Уехал Березовский, и совсем не стало слышно о баркашевцах.

В ту горячую осень 1998 г. события сыпались, как яблоки под сильным ветром. 20 ноября в Санкт-Петербурге у дверей квартиры своей матери была убита очень популярная правая политическая деятельница, депутат Государственной думы Галина Старовойтова. Она давно подвизалась на общественной арене, куда взобралась в качестве народного депутата от Нагорного Карабаха еще в 1989 году. После 1991 г. она психолог по образованию стала советником Б. Ельцина по межнациональным вопросам, яростно выступала против коммунистов и входила в группу наиболее активных и шумных сторонников “реформ”. Не скрывала своих прозападных симпатий, за что была избрана даже почетным доктором Браунского университета США. Ее арсенал аргументаций не был ни оригинальным, ни слишком обширным, но она мастерски использовала свои ораторские и полемические способности и легко могла переговорить кого угодно в дискуссионной схватке. Мне довелось лишь однажды лично пересечься с ней в приемной Б. Ельцина в Белом доме в мае 1991 г., куда прибыла группа сотрудников КГБ СССР, чтобы обсудить вопрос о создании отдельного КГБ для России. Помню, как она коршуном налетела на тогдашнего председателя КГБ Крючкова В. А. и стала крикливо требовать немедленного снятия якобы установленного за ней наружного наблюдения. Ошарашенный Крючков долго не мог понять, чего она хочет. Всегда выдержанный в личном общ